ГЛАВА XLVIII.
Въ шестомъ часу вечера Гарольдъ прибылъ въ Трансомъ-Кортъ. Горечь давила свинцомъ его сердце; дорого бы онъ далъ въ эту минуту чтобъ находиться на востокѣ, а не подъ блѣдными лучами англійскаго солнца.
По дорогѣ изъ города онъ рѣшилъ въ своемъ умѣ какъ слѣдуетъ ему поступить. Онъ понималъ теперь впервые уединенную жизнь своей матери, заброшенной всѣми, понялъ всѣ намеки и колкости, направленные противъ него во время выборовъ. Но съ гордостью возставая противъ роковаго гнета позора, въ которомъ онъ самъ нисколько не былъ виновенъ, Гарольдъ говорилъ себѣ, что если, благодаря его рожденію, люди могли смотрѣть подозрительно на нею какъ на джентльмена, то тѣмъ болѣе онъ обязанъ доказать своими поступками, что онъ дѣйствительно джентльменъ. Надо такъ дѣйствовать, чтобъ никто не могъ вывести изъ фактовъ, что у него въ крови и низость, и подлость.
Выйдя изъ экипажа, онъ встрѣтилъ въ сѣняхъ маленькаго Гарри, который, какъ всегда, бросился къ отцу съ криками радости. Гарольдъ потрепалъ его только по головкѣ и сказалъ Доминику;
-- Возмите ребенка и узнайте гдѣ матушка.
Доминикъ отвѣчалъ, что м-съ Трансомъ была на верху. Онъ видѣлъ какъ она пошли въ свою комнату, возвратившись съ прогулки съ миссъ Лайонъ, и до сихъ поръ она еще но сходила внизъ.
Сбросивъ пальто и положивъ шляпу, Гарольдъ пошелъ прямо въ уборную своей матери. Въ его умѣ все еще гнѣздилась тѣнь надежды. Быть можетъ это была ложь. Много на свѣтѣ горя происходитъ отъ ошибокъ и сплетень; быть можетъ и онъ страдаетъ отъ лжи, основанной на сплетнѣ. Онъ постучался въ дверь.
-- Войдите, отвѣчалъ голосъ м-съ Трансомъ.
Она сидѣла въ своемъ покойномъ креслѣ, какъ часто она дѣлывала между прогулкой и обѣдомъ. Она не была ни грустнѣе, ни веселѣе обыкновеннаго, но когда увидѣла Гарольда -- она поняла все.
Она казалось давно ждала письма съ черной печатью и оно наконецъ пришло.
Лицо Гарольда говорило ясно чего ей надо было бояться, до сихъ поръ поръ она никогда не видала на немъ глубокаго волненія. Со времени его веселаго дѣтства и безпечной юности, она ничего не видывала на этомъ лицѣ кромѣ добродушной самоувѣренности. Послѣдніе пять часовъ произвели въ немъ такую перемѣну, какую дѣлаетъ тяжелая болѣзнь. Гарольдъ казалось только что съ кѣмъ-то боролся и изнемогалъ теперь отъ страшнаго, роковаго удара. Глаза его были мутны и этотъ необычный мутный взглядъ только усиливалъ общее впечатлѣніе его измѣнившагося лица.
Войдя въ комнату, онъ посмотрѣлъ на свою мать; она устремила на него глаза, губы ея поблѣднѣли. Онъ подошелъ ближе и остановился прямо противъ нея.
-- Матушка, сказалъ онъ совершенно несвойственнымъ ему медленнымъ, яснымъ голосомъ,-- скажите мнѣ правду, чтобъ я зналъ какъ дѣйствовать.
Онъ замолкъ на минуту и потомъ прибавилъ: -- Кто мой отецъ?
Она молчала; только губы ея дрогнули. Гарольдъ также, въ продолженіи нѣсколькихъ минутъ, не произнесъ ни слова; онъ казалось издалъ, наконецъ сказалъ глухимъ голосомъ:
-- Онъ сказалъ... сказалъ передъ другими... что онъ мой отецъ...
Произнося эти слова, Гарольдъ пристально смотрѣлъ ни свою мать. Время казалось неожиданно ударило ее своимъ магическимъ жезломъ, ея дрожащее лицо вдругъ поблекло, съежилось. Она молчала. Но глаза ея не поникли долу; они смотрѣли на сына съ выраженіемъ безпомощнаго отчаянія.
Гарольдъ отвернулся и молча вышелъ изъ комнаты. Въ эту минуту онъ чувствовалъ только холодный гнѣвъ, онъ не могъ выказать ни малѣйшаго состраданія. Вся гордость его натуры возставала противъ такого родства.