L
Заглянемъ теперь въ другую келью военной тюрьмы, примыкавшей къ стрѣлковой казармѣ, куда заключенъ былъ нашъ старый знакомецъ Туріафъ Мусдемонъ.
Быть можетъ читатель изумился, узнавъ, что этотъ столь хитрый и вѣроломный негодяй такъ искренно сознался въ своемъ преступномъ умыслѣ трибуналу, который осудилъ его и такъ великодушно скрылъ сообщничество своего неблагодарнаго патрона, канцлера Алефельда. Но пусть успокоятся: Мусдемонъ не измѣнилъ себѣ. Эта великодушная искренность служитъ, быть можетъ, самымъ краснорѣчивымъ доказательствомъ его коварства.
Увидѣвъ, что его адскія козни разоблачены и окончательно разрушены, онъ на минуту смутился и оробѣлъ. Но когда прошла первая минута волненія, онъ тотчасъ же сообразилъ, что если ужъ нельзя погубить намѣченныхъ имъ жертвъ, надо позаботиться о личной безопасности. Два средства къ спасенію были готовы къ его услугамъ: свалить все на графа Алефельда, такъ низко измѣнившаго ему, или взять все преступленіе на себя.
Заурядный умъ остановился бы на первомъ средствѣ, Мусдемонъ выбралъ второе. Канцлеръ оставался канцлеромъ, и къ тому же ничто прямо не компрометировало его въ бумагахъ, обвинявшихъ его секретаря; затѣмъ онъ успѣлъ обмѣняться нѣсколькими значительными взорами съ Мусдемономъ и тотъ, не задумываясь, принялъ всю вину на себя, увѣренный, что графъ Алефельдъ выручитъ его изъ бѣды, въ благодарность за бывшія услуги и нуждаясь въ будущихъ.
Мусдемонъ спокойно прохаживался по своей темницѣ, едва
освѣщаемой тусклымъ ночникомъ, не сомнѣваясь, что ночью дверь тюрьмы будетъ открыта для его бѣгства. Онъ осматривалъ стены старой каменной тюрьмы, выстроенной еще древними королями, имена которыхъ не сохранила даже исторія, и изумлялся только деревянному полу ея, звучно отражавшему шаги. Полъ какъ будто закрывалъ собой подземную пещеру.
Онъ примѣтилъ также большое желѣзное кольцо, ввинченное въ стрѣльчатый сводъ. Къ нему привязанъ былъ обрывокъ старой веревки.
Время шло. Мусдемонъ нетерпѣливо прислушивался къ медленному бою крѣпостныхъ часовъ, мрачно звучавшему среди ночной тишины.
Наконецъ, шумъ шаговъ послышался за дверьми тюремной кельи. Сердце Мусдомона радостно забилось отъ надежды. Огромный ключъ заскрипѣлъ, замокъ зашатался, цѣпи упали и дверь отворилась.
Вошелъ человѣкъ въ красной одеждѣ, котораго мы только что видали въ тюрьмѣ у Гана. Въ рукахъ у него былъ свертокъ веревокъ. Слѣдомъ за нимъ вошло четверо алебардщиковъ, въ черныхъ камзолахъ, со шпагами и бердышами.
Мусдемонъ былъ еще въ судейскомъ костюмѣ и парикѣ, и при видѣ его палачъ поклонился съ невольнымъ почтеніемъ.
-- Извините, сударь, -- спросилъ онъ узника какъ бы нерѣшительно: -- съ вашей ли милостью намъ придется имѣть дѣло?
-- Да, да, со мной, -- поспѣшно отвѣтилъ Мусдемонъ, еще болѣе обнадеженный такимъ вѣжливымъ обращеніемъ и не примѣчая кроваваго цвѣта одежды палача.
-- Васъ зовутъ Туріафъ Мусдемонъ? -- продолжалъ палачъ, устремивъ взоръ на развернутый пергаментъ.
-- Да, да. Вы пришли, друзья мои, отъ великаго канцлера?
-- Отъ него, сударь.
-- Не забудьте же, по выполненіи возложеннаго на васъ порученія, засвидѣтельствовать его сіятельству мою искреннюю признательность.
Палачъ взглянулъ на него съ удивленіемъ.
-- Вашу... признательность!..
-- Ну да, друзья мои, такъ какъ по всей вѣроятности мнѣ самому нельзя будетъ въ скоромъ времени лично поблагодарить графа.
-- Еще бы, -- иронически согласился палачъ.
-- А вы сами понимаете, -- продолжалъ Мусдемонъ: -- что я не могу быть неблагодарнымъ за такую услугу.
-- Чортъ побери, -- вскричалъ палачъ съ грубымъ хохотомъ: -- слушая васъ, можно подумать, что канцлеръ оказываетъ вамъ Богъ вѣсть какое одолженіе.
-- Это вѣрно, что въ этомъ отношеніи онъ отдаетъ мнѣ лишь строгую справедливость!..
-- Положимъ, строгую!.. Но вы сами сознались -- справедливость. Въ двадцать шесть лѣтъ моей службы въ первый разъ приходится мнѣ слышать подобное признаніе. Ну, сударь, не станемъ терять время попусту. Готовы вы?
-- Готовъ, готовъ, -- радостно заговорилъ Мусдемонъ, направляясь къ двери.
-- Постойте, постой на минутку, -- закричалъ палачъ, кидая на полъ пукъ веревокъ.
Мусдемонъ остановился.
-- Зачѣмъ столько веревокъ?
Дѣйствительно ни къ чему, да дѣло то въ томъ, что при началѣ процесса я полагалъ, что осужденныхъ то будетъ больше.
Съ этими словами онъ принялся разматывать связку веревокъ.
-- Ну, скорѣе, скорѣе, -- торопилъ Мусдемонъ.
-- Вы, сударь, слишкомъ спѣшите... Развѣ вамъ нетребуется никакихъ приготовленій?
-- Какія тамъ приготовленія, я ужѣ васъ просилъ поблагодарить за меня его сіятельство... ради Бога, поспѣшите,-- продолжалъ Мусдемонъ: -- мнѣ хочется выйти отсюда поскорѣе. Далекъ ли нашъ путь?
-- Путь? -- переспросилъ палачъ, выпрямляясь и отмѣривая нѣсколько саженей веревки: -- путь не далекъ, сударь, и не утомителенъ. Мы все кончимъ, не дѣлая шагу отсюда.
Мусдемонъ вздрогнулъ.
-- Я васъ не понимаю.
-- Я васъ тоже, -- отвѣтилъ палачъ.
-- Боже! -- вскричалъ Мусдемонъ, поблѣднѣвъ какъ мертвецъ: -- Кто вы такой?
-- Я палачъ.
Несчастный затрясся, какъ сухой листъ, колеблемый вѣтромъ.
--Да вѣдь вы пришли меня выпустить? -- пробормоталъ онъ коснѣющимъ языкомъ.
Палачъ разразился хохотомъ.
-- Это правда, выпустить васъ на тотъ свѣтъ, а тамъ, смѣю увѣрить, никто васъ не словитъ.
Мусдемонъ кинулся къ ногамъ палача.
-- Сжальтесь! Пощадите меня!..
-- Чортъ побери, -- холодно сказалъ палачъ: -- въ первый еще разъ обращаются ко мнѣ съ такой просьбой. Вы можетъ быть принимаете меня за короля?
Несчастный, за минуту предъ тѣмъ столь радостный и веселый, ползалъ теперь на колѣняхъ, пачкая въ пыли свое платье, бился головой о полъ и съ глухими стонами и мольбами обнималъ ноги палача.
-- Ну, довольно, -- остановилъ его палачъ: -- никогда не видалъ я, чтобы судья такъ унижался передъ палачомъ.
Онъ ногою оттолкнулъ несчастнаго.
-- Моли Бога и святыхъ, товарищ. Они скорѣе услышатъ тебя.
Мусдемонъ все стоялъ на колѣняхъ и, закрывъ лицо руками, горько плакалъ.
Между тѣмь палачъ, поднявшись на цыпочки, продѣлъ веревку въ кольцо свода, вытянулъ ее до пола, снова продѣлъ въ кольцо и завязалъ петлю на концѣ.
-- Ну, я готовъ, -- сказалъ онъ осужденному, окончивъ свои приготовленія: -- а ты распростился ли съ жизнью?
-- Нѣтъ, -- вскричалъ Мусдемонъ, поднимаясь съ полу, -- это невозможно! Тутъ должна быть ужасная ошибка. Не можетъ быть, чтобы канцлеръ Алефельдъ оказался такимъ подлецомъ... Я нуженъ ему... Не можетъ быть, чтобы васъ послали ко мнѣ. Выпустите меня, бойтесь навлечь на себя гнѣвъ канцлера...
-- Да развѣ ты самъ не назвалъ себя Туріафомъ Мусдемономъ, -- возразилъ палачъ.
Узникъ молчалъ нѣсколько мгновеній.
-- Нѣтъ, -- вдругъ вскричалъ онъ: -- я не Мусдемонъ, меня зовутъ Туріафъ Оругиксъ.
-- Оругиксъ! -- вскричалъ палачъ: -- Оругиксъ!
Поспѣшно сорвалъ онъ парикъ, скрывавшій черты лица осужденнаго, вскрикнулъ отъ изумленія:
-- Братъ мой!
-- Твой братъ! -- изумился Мусдемонъ съ стыдомъ и радостью. -- Такъ ты?..
-- Николь Оругиксъ, палачъ Дронтгеймскаго округа, къ твоимъ услугамъ, братецъ Туріафъ.
Осужденный кинулся на шею къ палачу, называя его своимъ дорогимъ, милымъ братцемъ; но эта братская встрѣча не растрогала бы свидѣтеля. Туріафъ ластился къ Николю съ притворной боязливой радостью, но Николь глядѣлъ на него съ мрачнымъ смущеніемъ. Можно было сказать, что тигръ ласкается къ слону, придавившему ногой его брюхо.
-- Какое счастіе, братецъ Николь!.. Какъ я радъ, что встрѣтился съ тобою!
-- Ну, а я такъ не радъ за тебя, Туріафъ.
Осужденный, дѣлая видъ, будто не слышалъ его словъ продожалъ дрожащимъ голосомъ:
-- Безъ сомнѣнія, у тебя есть жена, дѣтки? Позволь мнѣ обнять мою дорогую невѣстку, моихъ милыхъ племянничковъ.
-- Толкуй! -- пробормоталъ палачъ.
-- Я буду имъ вторымъ отцомъ... Послушай, братецъ, вѣдь я въ силѣ, въ милости...
Братецъ отвѣтилъ зловѣщимъ тономъ:
-- Да, былъ когда то!.. А теперь жди милости отъ святыхъ, у которыхъ ты навѣрно выслужился.
Послѣдняя надежда оставила осужденнаго.
-- Боже мой, что это значитъ, дорогой Николь? Встрѣтившись съ тобой, я увѣренъ былъ въ своемъ спасеніи. Подумай только: одно чрево выносило насъ, одна грудь вскормила, однѣ игры забавляли насъ въ дѣтствѣ. Вспомни, Николь, ты вѣдь братъ мой!
-- До сихъ поръ ты объ этомъ не помнилъ, -- возразилъ мрачно Николь.
-- Нѣтъ, я не могу умереть отъ рукъ родного брата!..
-- Самъ виноватъ, Туріафъ. Ты самъ разстроилъ мою карьеру, помѣшавъ мнѣ сдѣлаться государственнымъ палачемъ въ Копенгагенѣ. Развѣ не ты спровадилъ меня въ это захолустье. Если бы ты не былъ дурнымъ братомъ, ты не жаловался бы на то, что теперь такъ тревожитъ тебя. Меня не было бы въ Дронтгеймѣ и другой палачъ расправился бы съ тобой. Ну, довольно болтовни, братъ, пора умирать.
Смерть ужасна для злодѣя по тому же, почему не страшна для добраго. Оба разстаются со всѣмъ человѣческимъ, но праведность освобождается отъ тѣла, какъ отъ темницы, а злодѣй теряетъ въ немъ крѣпость.
Осужденный катался по полу и ломалъ себѣ руки съ воплями, болѣе раздирающими, чѣмъ скрежетъ зубовный грѣшника.
-- Милосердный Боже! Святые ангелы небесные, если вы существуете, сжальтесь надо мною! Николь, дорогой Николь, именемъ нашей матери умоляю тебя, не лишай меня жизни!
Палачъ указалъ ему на пергаментъ.
-- Не могу, я долженъ выполнить приказъ.
-- Онъ не касается меня, -- пробормоталъ съ отчаяніемъ узникъ: -- тутъ говорится о Мусдемонѣ, а не обо мнѣ. Я Туріафъ Оругиксъ.
-- Полно шутить, -- сказалъ Николь, пожимая плечами: -- я отлично понимаю, что дѣло идетъ о тебѣ. Впрочемъ, -- добавилъ онъ грубо: -- вчера ты не призналъ бы своего брата, Туріафъ Оругиксъ, а потому останься для него и на сегодня Туріафомъ Мусдемономъ.
-- Братецъ, милый братецъ, -- стоналъ несчастный: -- ну, подожди хоть до завтра! Не можетъ быть, чтобы великій канцлеръ подписалъ мой смертный приговоръ. Это ужасная ошибка. Графъ Алефельдъ души не чаетъ во мнѣ. Клянусь тебѣ, Николь, не дѣлай мнѣ зла!.. Скоро я снова войду въ милость и тогда вознагражу тебя за услугу...
-- Однимъ только ты можешь наградить меня, Туріафъ, перебилъ палачъ: -- я уже лишился двухъ казней, на которыя сильно разсчитывалъ; бывшій канцлеръ Шумахеръ и сынъ вице-короля ускользнули изъ моихъ рукъ. Мнѣ рѣшительно не везетъ. Теперь у меня остался Ганъ Исландецъ и ты. Твоя казнь, какъ ночная и тайная, принесетъ мнѣ двѣнадцать золотыхъ дукатовъ. Такъ не противься же, вотъ единственное одолженіе, котораго я жду отъ тебя.
-- Боже мой!.. -- глухо застоналъ несчастный.
-- Правда, это одолженіе будетъ первое и послѣднее, но за то обѣщаю тебѣ, что ты не будешь страдать. Я по братски повѣшу тебя. Ну, по рукамъ что ли?
Мусдемонъ поднялся съ полу. Ноздри его раздувались отъ ярости, пѣна выступила у рта, губы стучали какъ въ лихорадкѣ.
-- Сатана!.. Я спасъ Алефельда, обнялъ брата! А они убиваютъ меня! Они задушатъ меня ночью, въ тюрьме, никто не услышитъ моихъ проклятій, голосъ мой не загремитъ надъ нимъ съ одного конца королевства до другаго, рука моя не сорветъ покрывала съ ихъ преступныхъ умысловъ! Вотъ для какой смерти чернилъ я всю свою жизнь!..
-- Негодяй! -- продолжалъ онъ, обратившись къ брату, -- Ты хочешь сдѣлаться братоубійцей.
-- Я палачъ, -- невозмутимо отвѣтилъ Николь.
-- Нѣтъ! -- вскричалъ осужденный, бросаясь, очертя голову, на палача.
Глаза его пылали яростью и наполнились слезами какъ у задыхающагося быка.
-- Нѣтъ, я не умру такъ! Не для того жилъ я страшной змѣею, чтобы меня растоптали какъ презрѣннаго червя. Я издохну, укусивъ въ послѣдній разъ; но укушу смертельно.
Съ этими словами онъ злобно схватилъ того, котораго только что обнималъ по братски. Льстивость и ласковость Мусдемона обнаружились теперь во всей наготѣ. Онъ освирѣпѣлъ отъ отчаянія, прежде онъ ползалъ какъ тигръ, теперь подобно тигру выпрямился. Трудно было бы рѣшить который изъ братьевъ страшнѣе въ минуту отчаянной борьбы; одинъ боролся съ безсмысленной свирѣпостью дикаго звѣря, другой съ коварнымъ бѣшенствомъ демона.
Но четыре алебардщика, до сихъ поръ безучастно присутствовавшіе при разговорѣ, поспѣшили теперь на выручку къ палачу. Вскорѣ Мусдемонъ, сильный только своей яростью, былъ побѣжденъ и, бросившись на стѣну съ дикими криками, сталъ царапать ногтями камень.
-- Умереть! Адскія силы!.. Умереть, и крики мои не пробьютъ этихъ сводовъ, руки не опрокинутъ этихъ стѣнъ!.
Онъ болѣе не сопротивлялся. Безполезныя усилія истощили его. Съ него стащили платье, чтобы связать его, и въ эту минуту запечатанный пакетъ выпалъ изъ его кармана.
-- Это что такое? -- спросилъ палачъ.
Адская надежда сверкнула въ свирѣпомъ взорѣ осужденнаго.
-- Какъ я это забылъ? -- пробормоталъ онъ: -- Послушай, братъ Николь, прибавилъ онъ почти дружелюбнымъ тономъ: -- эти бумаги принадлежатъ великому канцлеру. Обѣщай мнѣ доставить ихъ ему, а затѣмъ дѣлай со мной что хочешь.
-- Ну такъ какъ ты угомонился наконецъ, обѣщаю тебѣ исполнить твою послѣднюю просьбу, хотя ты и не по братски поступилъ со мною. Оругиксъ ручается тебѣ, что эти бумаги будутъ вручены канцлеру.
-- Постарайся вручить ихъ лично, продолжалъ осужденный, съ усмѣшкой глядя на палача, который отъ природы не понималъ усмѣшекъ: -- удовольствіе, которое онѣ доставятъ его сіятельству, быть можетъ сослужитъ тебѣ добрую службу.
-- Правда, братъ? -- спросилъ Оругиксъ: -- Ну спасибо, коли такъ. Чего добраго добьюсь наконецъ диплома королевскаго палача. Разстанемся же добрыми друзьями. Я прощаю тебѣ что ты исцарапалъ меня своими когтями, а ты ужъ извини, если я помну твою шею веревочнымъ ожерельемъ.
-- Иное ожерелье сулилъ мнѣ канцлеръ, -- пробормоталъ Мусдемонъ.
Алебардщики потащили связаннаго преступника на средину тюрьмы; палачъ накинулъ ему на шею роковую петлю.
-- Ну, Туріафъ, готовъ ты?
-- Постой, постой, на минутку! -- застоналъ осужденный, снова теряя мужество. -- Ради Бога, не тяни веревки, пока я не скажу тебѣ.
-- Да мнѣ и не надо тянуть веревку, -- замѣтилъ палачъ.
Минуту спустя, онъ повторилъ свой вопросъ:
-- Ну, готовъ что ли?
-- Еще минутку! Ахъ, неужели надо умереть!
-- Туріафъ, мнѣ нельзя терять время.
Съ этими словами Оругиксъ приказалъ алебардщикамъ отойти отъ осужденнаго.
-- Одно слово, братецъ! Не забудь отдать пакетъ графу Алефельду.
-- Будь покоенъ, -- отвѣтилъ палачъ и въ третій разъ спросилъ: -- ну, готовъ что ли?
Несчастный раскрылъ ротъ, быть можетъ, чтобы умолять еще объ одной минутѣ жизни, но палачъ нетерпѣливо нагнулся и повернулъ мѣдную шишку, выдававшуюся на полу.
Полъ провалился подъ осужденнымъ и несчастный исчезъ въ четыреугольномъ трапѣ при глухомъ скрипѣ веревки, которая крутилась отъ конвульсивныхъ движеній висильника. Роковая петля съ трескомъ вытянулась и изъ отверстія послышался задыхающійся стонъ.
-- Ну, теперь кончено, -- сказалъ палачъ, вылѣзая изъ трапа: -- прощай, братъ!
Онъ вынулъ ножъ изъ за пояса.
-- Ступай кормить рыбъ въ заливъ. Пусть твое тѣло будетъ добычей и воды, если душа стала добычей огня.
Съ этими словами онъ разсѣкъ натянутую веревку. Отрѣзокъ, оставшійся въ желѣзномъ кольцѣ, хлестнулъ по своду, между тѣмъ какъ изъ глубины раздался плескъ воды, разступившейся при паденіи тѣла и снова потекшей подъ землею къ заливу.
Палачъ закрылъ трапъ, снова нажавъ шишку, и когда выпрямился, примѣтилъ, что тюрьма полна дыму.
-- Что это? -- спросилъ онъ алебардщиковъ, -- Откуда этотъ дымъ?
Тѣ не знали и, удивившись, поспѣшили отворить дверь тюрьмы. Всѣ коридоры были наполнены густымъ удушливымъ дымомъ; въ испугѣ кинулись они къ потайному ходу и вышли на четыреугольный дворъ, гдѣ ждало ихъ страшное зрѣлище.
Сильный пожаръ, раздуваемый крѣпкимъ восточнымъ вѣтромъ, охватилъ уже военную тюрьму и стрѣлковую казарму. Вихри пламени вились по каменнымъ стѣнамъ, надъ раскаленной кровлей и длинными языками выбивались изъ выгорѣвшихъ оконъ. Черныя башни Мункгольма то краснѣли отъ страшнаго зарева, то исчезали въ густыхъ клубахъ дыма.
Сторожъ бѣжавшій по двору, разсказалъ въ попыхахъ палачу, что пожаръ вспыхнулъ во время сна часовыхъ Гана Исландца, въ кельи чудовища, которому неблагоразумно дали соломы и огня.
-- Вотъ несчастіе то, -- вскричалъ Оругиксъ: -- теперь и Ганъ Исландецъ ускользнулъ отъ меня. Негодяй навѣрно сгоритъ! Не видать мнѣ его тѣла, какъ своихъ двухъ дукатовъ!
Между тѣмъ, злополучные стрѣлки Мункгольмскаго гарнизона, видя близость неминуемой смерти, столпились у главнаго входа, запертаго наглухо на ночь. На дворѣ слышались ихъ жалобные стоны и вопли. Ломая руки высовывались они изъ горящихъ оконъ и кидались на дворъ, избѣгая одной смерти и встрѣчая другую.
Пламя яростно охватило все зданіе, прежде чѣмъ подоспѣли на помощь остатки гарнизона. О спасеніи нечего было и думать. По счастію, строеніе стояло отдѣльно отъ прочихъ зданій; пришлось ограничиться тѣмъ, что прорубили топорами главную дверь, но и то слишкомъ поздно, такъ какъ когда она распахнулась, обуглившаяся крыша рухнула съ страшнымъ трескомъ на несчастныхъ солдатъ, увлекая въ своемъ паденіи прогорѣвшіе полы и потолки. Все зданіе исчезло тогда въ вихрѣ раскаленной пыли и дыма и замерли послѣдніе слабые стоны жертвъ.
Къ утру на дворѣ возвышались лишь четыре высокія стѣны, почернѣлыя и еще теплыя, окружающія страшную груду пожарища, гдѣ еще тлѣлись головни, пожирая другъ друга какъ дикіе звѣри въ циркѣ.
Когда развалины нѣсколько остыли, принялись разрывать ихъ и подъ грудою каменьевъ, бревенъ и скрученныхъ отъ жара скобъ нашли массу побѣлѣвшихъ костей и изуродованныхъ труповъ. Тридцать солдатъ, по большей части искалѣченныхъ, вотъ все, что осталось отъ прекраснаго Мункгольмскаго полка.
Раскапывая развалины тюрьмы, добрались наконецъ до роковой кельи Гана Исландца, откуда начался пожаръ. Тамъ нашли останки человѣческаго тѣла, лежавшаго близъ желѣзной жаровни, на разорванныхъ цѣпяхъ. Примѣтили только, что въ пеплѣ лежало два черепа, хотя трупъ былъ одинъ.