На Марне
Как-то летом мы поехали с Шаляпиным на Марну. Остановились на берегу около маленького кафе. Кругом высились большие деревья. Шаляпин разговорился:
-- Послушай, вот мы сейчас сидим с тобой у этих деревьев, поют птицы, весна. Пьем кофе. Почему-то мы не в России? Это все так сложно -- я ничего не понимаю. Сколько раз ни спрашивал себя -- в чем же дело, мне никто не мог объяснить. Горький! Что-то говорит, а объяснить ничего не может. Хотя и делает вид, что он что-то знает. И мне начинает казаться, что вот он именно ничего не знает. Это движение Интернационала может охватить всех. Я купил в разных местах дома. Может быть, придется опять бежать.
Шаляпин говорил озабоченно, лицо его было как пергамент -- желтое, и мне казалось, что со мной говорит какой-то другой человек,-- так он изменился и внешне.
-- Я скоро еду в Америку петь концерты,-- продолжал он. -- Юрок зовет... Надо лечиться скорей. Тоска... Вино у меня отобрали.
Он вдруг улыбнулся:
-- А я две бутылки все же спрятал в часы. Знаешь у меня большие часы? Вот у меня ключ.
Он вынул из жилетного кармана медный ключик и показал мне.
-- Я рюмку пью только. Какой коньяк! Я раньше и не знал, что есть такой коньяк. И водка смирновская -- белая головка. Я нашел здесь, в Париже, на рю де ля Пэ. Старая бутылка. Одну нашел только. Эту успел выпить. А что, ты не знаешь, жив ли Борис Красин?
-- Нет, не слыхал, не знаю.
-- А я слышал, что он умер. Кто это мне сказал -- не помню.
-- А Обухов?
Шаляпин вдруг рассмеялся:
-- Ты помнишь, как я над ним подшутил?..
Обухов был управляющим конторой московских Императорских театров. Однажды Шаляпин, придя ко мне в Москве, принес с собой арбуз, взял у меня краски (темпера) и выкрасил его в темный цвет. Арбуз обрел вид черного шара. Шаляпин принес с собой еще и коробочку, в которой были так называемые "монашки", их зажигали, и они долго курились, распространяя приятный запах. Такую "монашку" Шаляпин вставил в верх арбуза.
Когда "грим" был готов, Шаляпин отправился в контору Императорских театров, положил арбуз в кабинете Обухова на письменный стол и зажег "монашку". А сам уселся в приемной, как проситель.
Явившись на службу и найдя в своем кабинете дымящуюся "бомбу", Обухов опрометью бросился вон. Вся контора всполошилась, все выбежали вон. Вызвали полицию...
В разгар переполоха Шаляпин разрезал "бомбу"... Все смеялись.
Обухов старался скрыть недовольство и с упреком сказал Шаляпину:
-- Вам, Федор Иванович, все допустимо...
А Шаляпин всю неделю хохотал.
* * *
-- А знаешь ли,-- сказал, помолчав, Шаляпин,-- живи я сейчас во Владимирской губернии, в Ратухине, где ты мне построил дом, где я спал на вышке с открытыми окнами и где пахло сосной и лесом,-- я бы выздоровел. Теперь, наверное, дом весь раскраден и разрушен. Как странно, что грабеж называется революцией. Как я был здоров! Я бы все бросил и жил бы там не выезжая. Помню, когда проснешься утром, пойдешь вниз из светелки. Кукушка кукует. Разденешься на плоту и купаешься. Какая вода -- все дно видно! Рыбешки кругом плавают. А потом пьешь чай со сливками. Какие сливки, баранки! Ты, помню, всегда говорил, что это рай. Да, это был рай. А помнишь, ты Горькому сказал, что это рай. Как он рассердился! Герасим жив?
-- Нет, Федя, Герасим умер, еще когда я был в Охотине.
-- Посчитать, значит, нас мало осталось в живых. Какая это странная штука -- смерть. Неприятная штука. И тайная. Вот и я все пел. Слава была. Что такое слава? Меня, в сущности, никто не понимает. Дирижеры -- первые. В опере есть музыка и голос певца, но еще есть фраза и ее смысл. Для меня фраза -- главное. Я ее окрыляю музыкой. Я придаю значение словам, которые пою, а другим все равно. Поют точно на неизвестном языке. Показывают, видите ли, голос. Дирижер доволен. Ему все равно тоже, какие слова. В чем же дело? Получается скука. А они не хотят понять. Надоело... Вот Рахманинов -- это дирижер. Он это понимает. Вот я выстукиваю иногда такт. Ты думаешь, что это мне приятно? Я вынужден. Иначе ничего не выходит. А говорят -- я придираюсь. Я пою и страдаю. В искусстве -- нет места скуке. А оперу часто слушают и скучают. Жуют конфеты в ложе, разговаривают. Небось, когда я пою, перестают конфеты жрать, слушают меня. Ты знаешь, кто еще понимал искусство -- Савва Мамонтов. Это был замечательный человек. Он ведь и пел хорошо. И ты помнишь -- как его? Врубель был такой.
-- А ты с милым Мишей Врубелем поссорился.
-- Он же был этакий барин, капризный. Все, что ни скажу,-- все ему не нравилось. Он мне сказал: "Вы же не певец, а передвижная выставка, вас заела тенденция. Поете "Блоху", "Как король шел на войну" -- кому-то нравиться хотите. В искусстве не надо пропаганды". Вообще, сказать тебе должен, что я его не понимал и картины его не понимал. Хотя иллюстрация к "Демону" -- замечательная. Странно, я раз сказал ему, что мне нравится его "Демон", которого он писал у Мамонтова, такой, с рыжими крыльями. А он мне ответил: "Вам нравится -- значит, плохо". Вот, не угодно ли? Савва Мамонтов его тоже не понимал... А за обедом: после рыбы я налил красного вина. Врубель сидел рядом... У Мамонтова был обед, еще Витте тогда был за столом. Он вдруг отнял у меня красное вино и налил мне белого. И сказал: "В Англии вас бы никогда не сделали лордом. Надо уметь есть и пить, а не быть коровой. С вами сидеть неприятно рядом". Ведь это что ж такое? Но он был прав, я теперь только это понял. Да, Врубель был барин...
-- Да ведь ты сам сейчас барин стал. Украшаешь себя и вина любишь дорогие.
-- Нет, я не барин. Скажу тебе правду: в России я бы бросил петь и уехал бы в Ратухино, ходил бы косить и жил бы мужиком. Ведь я до сих пор по паспорту крестьянин -- податное сословие. И все дети мои крестьяне, а я был солист Его Величества. Теляковский недоумевал: у меня не было чина, а он хотел, чтобы я получил Владимира... Когда я пел Бориса в Берлине, в ложе был Вильгельм. В антракте мне сказали: "Кайзер вас просит в ложу". Вильгельм меня встретил любезно и попросил сесть. Я сел. Он сказал: "Когда в России талант -- это мировой талант. Скажите, Шаляпин, какой вы имели высший орден в России?" -- "Бухарская звезда",-- ответил я. "Странно,-- сказал Вильгельм и, протянув руку в стоявшему сзади генералу (вероятно, это было заранее условлено), отцепил у него орден и пришпилил мне на грудь. -- Позвольте вас поздравить, теперь вы -- фон Шаляпин, вы дворянин Германии". А здесь я получил "командора"...
В уголке губ Федора Ивановича была грустная усмешка.