На охоте
К вечеру мы прошли к краю озера, где были болота,-- Герасим сказал, что здесь будет перелет уток.
Место поросло кустами ивняка, осокой. Небольшие плесы. Герасим шепнул мне:
-- Шаляпина надо подале поставить. Горяч больно, не подстрелил бы. Не приведи Бог. Я с ним нипочем на охоту не пойду. Очинно опасно.
Вечерело. Потухла дальняя заря. Вдали с озера показалась стая уток. Летели высоко, в стороне от нас. Вдруг раздались выстрелы: один, другой...
-- Ишь что делает,-- сказал стоявший рядом со мной Герасим. -- Где же они от него летят! Боле двухсот шагов, а он лупит! Горяч.
Утки стаями летели от озера через болото над нами, но все -- вне выстрелов. А Шаляпин беспрерывно стрелял -- по всему болоту расстилался синий дым.
* * *
В быстром полете показались чирки.
-- Береги!-- крикнул вдруг Герасим.
Я выстрелил вдогонку чиркам. Выстрелил и Герасим. Видно было, как чирок упал. Низко над нами пролетели кряковые утки. Герасим выстрелил дублетом, и утка упала. Был самый перелет. Пальба шла, как на войне...
Когда стемнело, Герасим, вставив в рот пальцы, громко свистнул. Мы собрались.
-- Ну, ружьецо ваше,-- сказал мне Шаляпин,-- ни к черту не годится.
-- То есть как же это? Это ружье Берде. Лучше нет.
-- Им же стрелять надо только в упор. Погодите, вот когда я здесь построюсь, вы увидите, какое у меня ружьецо будет!
-- Дайте-ка я понесу Федору Иванычу ружье,-- лукаво сказал Герасим. И, взяв ружье у Шаляпина, его разрядил:
-- Горяч очень!
Убитых кряковых уток и чирка мы на берегу озера распотрошили, посыпали внутрь соли, перцу и зарыли неглубоко в песок.
Василий Княжев и Герасим нарубили сушняка по соседству в мелколесье и развели на этом месте большой костер.
Была тихая светлая ночь. Дым и искры от костра неслись ввысь.
-- А неплохо ты живешь, Константин, я бы всю жизнь так жил.
-- Да, Константин понимает,-- сказал Серов.
Разгребая колом костер, Герасим вытащил уток и на салфетке снял с них перья, которые отвалились сами собой.
Из фляжки налили по стакану коньяку. Герасим сказал:
-- Федор Иванович, попробуйте жаркое наше охотницкое.
И протянул ему за лапу чирка. Шаляпин, выпив коньяк, стал есть чирка.
-- Замечательно!
-- Чирок -- первая утка,-- сказал Герасим. -- Скусна-а!..
В котелке сварился чай. Ели просфоры ростовские. А Василий Княжев расставлял донные удочки, насаживая на крючки мелкую рыбешку. Короткие удилища он вставлял в песок и далеко закидывал лески с наживкой. Сверху удилищ на леске висели бубенчики.
-- Надо расставлять палатку,-- сказал я.
-- Слышишь, звонит?-- вскинулся Шаляпин и побежал к берегу.
-- Подсачек!-- закричал он с реки.
Большая рыба кружила у берега. Василий подхватил ее подсачком и выкинул на берег.
-- Шелеспер.
-- Ну и рыбина, это что же такое? Я понимаю. Спасибо, Константин. Я даже никогда не слыхал, чтобы ночью ловили рыбу.
* * *
Шаляпину нравилось жить в деревне, нравились деревенские утехи -- рыбная ловля и охота.
Но только, надо правду сказать, рыболов Василий Княжев не очень долюбливал ловить с ним рыбу:
-- Упустит рыбину, а я виноват. Вот ругается,-- прямо деться некуда!
И деревенский охотник, Герасим Дементьич, тоже отлынивал ходить с ним на охоту. Говорил:
-- Что я?.. Собака Феб и тот уходит от его с охоты. Гонит его на каждую лужу: "Ищи!" А у собаки-то чутье, она ведь чует, что ничего нет, и не ищет. Ну и собака, значит, виновата. Я говорю: "Федор Иваныч, ведь видать, что она не прихватывает -- нету на этой луже ничего. Кабы было, она сама прихватывать зачнет. Видать ведь". -- "Нет,-- говорит,-- здесь обязательно в кустах утки должны сидеть". Попали раз на уток-то, ну, Феб и выгоняет. Так чисто войну открыл. Мы с Иван Васильевичем на землю легли. А он прямо в осоку сам за утками бросился. Чуть не утоп. Раненую утку ловил. А та ныряет. Кричит: "Держи ее!" Ведь это что -- горяч больно.
Герасим лукаво посмотрел на меня и продолжал:
-- А незадача -- бранится... Ишь мы с тобой прошли однова Никольское, Мелоча и Порубь -- восемь верст прошли, и -- ничего, ты не сердишься. Закусить сели, выпили, это самое, коньячку, а с Шаляпиным трудно. Подошли с ним у Никольского -- всего полторы версты, говорю: "Завернем, здесь ямка есть болотная в низинке -- чирки бывают". Обошли -- нет ничего. Он говорит: "Ты что меня гоняешь так-то, зря? Где чирки? Что ж говорил? Зря нечего ходить". Идет и сердится. Устали, сели закусить. Он, значит, колбасу ест, ножом режет, из фляжки зеленой пьет. Мне ничего не поднесет -- сердится: "Попусту водишь!" А ведь птицу за ногу не привяжешь. Птица летуча. Сейчас нет, а глядишь, к вечеру и прилетела... Впрочем, Герасим любил Шаляпина. Однажды он мне рассказывал:
-- Помните, когда на Новенькую ехали, ко мне в Буково заехали, у нас там на горке омшайники большие. Шаляпин спрашивает: "Что за дома -- окошек нет?" Говорю: "Омшайники, в стороне стоят, туда прячем одежу и зерно -- овес и рожь, горох, гречу. Оттого в стороне держим -- на пожарный случай, деревня сгореть может, а одежина и хлеб -- останется". -- "Покажи,-- говорит,-- пойдем в омшайник". Ну, пошли, отпер я ему дверь -- понравился омшайник Федору Иванычу. "Хорош,-- говорит,-- омшайник, высокий, мне здесь поспать охота". Ну, снял я ему тулуп, положил на пол, подушку принес. "Вот,-- говорит,-- тебе папиросы и спички, не бойся, я курить не буду". Так чего! До другого дня спал. В полдень вышел. "Хорошо,-- говорит,-- спать в омшайнике. Мух нет и лесом пахнет..." Потом на Новенькую мельницу, кады к Никон Осиповичу ехали, так говорил мне, на лес показывал: "Я вот этот лес куплю себе и построю дом, буду жить. Хорошо тут у вас. Хлебом пахнет. Я ведь сам мужик. Вот рожь когда вижу, глаз отвести не могу. Нравится. Есть сейчас же мне хочется"... Ну, значит, проезжая село Пречистое, в лавочку заехали. А в лавочке что: баранки, орехи, мятные пряники, колбаса. Он и говорит Семену-лавочнику: "Раздобудь мне рюмочку водки". Тот: "С удовольствием. У меня есть своя". Вот он выпил, меня угостил. Таранью закусывали и колбасой копченой. Так заметьте: он все баранки, что в лавке были, съел и колбасу копченую. Вот здоров! Чисто богатырь какой. "Герасим,-- говорит,-- скажу тебе по правде, я делом занят совсем другим, но как деньги хорошие наживу, вот так жить буду, как сейчас. Здесь жить буду, у вас. Как вы живете". -- "Ну,-- говорю,-- Федор Иваныч, крестьянская-то жисть нелегка. С капиталом можно". А видать ведь, Кинстинтин Лисеич, что душа у него русская. Вот с Никон Осипычем, мельником, как выпили они, и "Лучину" пели. Я слушал, не утерпеть -- слеза прошибает... А гляжу -- и он сам поет и плачет...
* * *
В тишине ночи до нас донеслись голоса -- по дороге к деревне Кубино кто-то ехал.
-- Эвона! Знать, они там. Костер жгут. Кто-то крикнул во тьме:
-- Кинстинтин Лисеич!
-- Это, должно быть, Белов кричит,-- сказал Серов.
-- Василий,-- кричали мы,-- заворачивай сюда.
Из-за кустов показалась лошадь. Возчик Феоктист и Василий, спрыгнув с тарантаса, побежали к нам:
-- Федор Иваныч, к вам из Москвы приехали. Велели, чтоб беспременно сейчас приезжали.
-- Кто приехал?
-- Велели сказать, что приехал Еврей Федорыч, он, говорит, знает, так ему и скажи.
Шаляпин нахмурился:
-- А нынче какое число-то?
-- Двадцать первое июля.
-- Да разве двадцать первое? Ах, черт, а я думал восемнадцатое. Мне завтра петь надо в Москве. Обещал Щукину. В "Эрмитаже" в Каретном ряду. А я и забыл.
-- Вот и Еврей Федорыч говорил: "Он, знать, забыл". По комнате ходит и за голову держится. Воду все пьет. Смотреть -- жалость берет. "Шаляпин,-- говорит,-- меня до самоубийства доведет. Скажите ему, что я деньги привез, три тыщи".
-- А что же он сам сюда не приехал?-- спросил Шаляпин.
-- Хотел, да потом говорит: "Неохота ехать, у вас все леса тут, глухота, еще зарежут разбойники".
-- Что же,-- в раздумье сказал Шаляпин,-- ехать, что ли?
И он смотрел на нас.
-- Поезжай, Федя,-- сказал я. -- А что петь будешь?
-- Сальери. Я один не поеду.
Доехав до деревни, наняли подводу. Дорогой я спросил Шаляпина:
-- А кто этот Еврей Федорович?
-- У Щукина служит. Не знаю.
Когда мы приехали ко мне, приезжий бросился к Шаляпину на шею:
-- Федя, что ты со мной делаешь. Я же умираю! Щукин меня ругает. Все билеты уже проданы. Вот я тебе и деньги привез. Едем, пожалуйста,-- поезд в три часа из Ярославля на Москву. Утром приедем, репетиция будет.
-- Ну какая там репетиция. Едем утром в десять часов -- в шесть вечера будем в Москве.
-- Ой, умоляю, едем в три. Умоляю!..
-- Ну нет, брат, я есть хочу. Поезжай в три и скажи, что я приеду.
-- Как же я без тебя приеду? Мне же голову оторвут! Пожалей меня! У меня порок сердца. Курить нельзя, вина пить нельзя. Икота начинается. Тебе кланяются Рафалли и Лева. Они так тебя любят, так любят, говорят: "Ах, Шаляпин, это же артист!!!"
-- Ну-ка, давай деньги.
-- Деньги вот. И расписку вот подпиши.
Шаляпин внимательно пересчитал деньги, положил в карман и долго читал расписку.
-- Это что же за идиот у вас там такую расписку писал? Что это значит: "Сим солист Его Величества обязуется..."?
-- Ой,-- сказал приезжий,-- не угробливай меня, Федя, у меня порок сердца.
Шаляпин усмехнулся, взял лист бумаги и написал другую расписку...