ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. О человеческом рабстве или о силе аффектов
ПРЕДИСЛОВИЕ
Человеческое бессилие в деле умерения и сдерживания аффектов я называю рабством. Ибо человек, преданный аффектам, не располагает собой, а находится во власти случая, и до такой степени, что часто бывает вынужден следовать худшему, хотя и видит лучшее для себя[6]См. Овидиевы Метаморфозы VII, 20.. Какая причина этого, и что, кроме того, аффекты имеют в себе хорошего или плохого, я предположил доказать в этой части. Но прежде, чем начать, желательно сказать несколько слов о совершенстве и несовершенстве и о добре и зле.
Если кто-нибудь решился сделать какую-нибудь вещь и окончил ее, то эту вещь назовет оконченной не только сам он, но также и всякий, кто хорошо знает мысль творца этого дела и цель его или думает, что знает. Например, если кто-нибудь увидит какую-нибудь работу (которую я предполагаю еще неоконченной) и узнает, что цель творца этой работы была построить дом, то он назовет дом неоконченным, и, напротив, назовет его оконченным, когда увидит, что дело доведено до того конца, который предполагал ему дать задумавший строить. Но если кто видит какую-нибудь работу, похожей на которую он никогда не видал, и не знает мысли ее производителя, то он, конечно, не может знать, оконченная ли это или неоконченная работа. Таково, вероятно, было первое значение слов: совершенный и несовершенный. Но после того как люди начали составлять общие идеи и придумывать образцы домов, строений, башен и проч., и начали одни образцы предпочитать другим, каждый стал называть совершенным то, что ему казалось согласным с общей идеей, которую он составил себе о вещи, и напротив, несовершенным – то, что казалось ему менее согласным с его образцовым представлением, хотя оно, по мнению самого сделавшего, было вполне закончено. Не иная, по-видимому, была причина и того, почему и естественные вещи, т. е. которые не сделаны человеческими руками, также называются обыкновенно совершенными или несовершенными; ибо люди привыкли составлять общие идеи как естественных, так и искусственных вещей, и эти идеи они считают как бы образцами вещей, на которые, как они думают, смотрела и которые имела перед собою как образцы и природа (которая, по их мнению, ничего не делала без какой-либо цели). Поэтому, когда они видят в природе что-нибудь такое, что не так согласно с образцовым представлением, которое они имеют о вещи этого рода, то они думают, что у природы самой не хватило сил или что она сделала промах и оставила эту вещь несовершенной. Итак, мы видим, что люди привыкли называть естественные вещи совершенными или несовершенными более по предрассудку, чем на основании истинного знания их. И в самом деле, в приложении к первой части мы показали, что природа не действует ради цели; ибо то вечное и бесконечное существо, которое мы называем Богом или природой, действует по такой же необходимости, по какой оно существует. Мы показали, что с какой необходимостью природы оно существует, с такой же и действует. См. пол. 16 части 1. Итак, основание или причина, почему Бог или природа действует и почему он существует, одна и та же. Следовательно, как он существует без всякой цели, так и действует без всякой цели, но он не имеет никакого принципа или цели как существования, так и деятельности. Причина же, которая называется конечной, есть не что иное, как сам позыв человека, поскольку он рассматривается как принцип или первая причина какой-нибудь вещи. Например, когда мы говорим, что обитание есть конечная причина того или другого дома, то под этим разумеем конечно лишь то, что человек, вообразив удобство жизни в доме, почувствовал позыв построить дом. Поэтому обитание, поскольку оно рассматривается как конечная причина, есть не что иное, как этот частный позыв, который действительно есть действующая причина, рассматриваемая как первая, потому что люди вообще не знают причин своих позывов. Они, как я уже часто говорил, сознают свои действия и позывы, но при этом не знают причин, которые определяют их позывы к чему-нибудь. Все же, что обычно говорят, будто природа иногда оказывается не в силах или ошибается и производит несовершенные вещи, я причисляю к тем выдумкам, о которых я уже говорил в приложении к первой части. Итак, совершенство или несовершенство на самом деле суть только образы мышления, именно понятия, которые мы обычно придумываем, сравнивая между собой индивидуумов одного и того же вида или рода. И по этой причине я сказал выше (опр. 6 части 3), что под реальностью и совершенством я разумею одно и то же. Ибо мы относим обыкновенно всех индивидуумов природы к одному роду, который называется самым общим, именно – к понятию существа, которое обнимает собою решительно всех индивидуумов природы. Итак, поскольку мы относим индивидуумов природы к этому роду, сравниваем их между собой и узнаем, что одни из них имеют более реальности или существования, чем другие, постольку называем их более совершенными, чем другие; а поскольку мы приписываем им нечто такое, что содержит в себе отрицание, как, например, предел, конец, бессилие и проч., постольку называем их несовершенными на том основании, что они не так действуют на наш дух, как те, которые мы называем совершенными, а не потому, чтобы им недоставало того, что им свойственно, или чтобы природа погрешила в них. Ибо к природе каждой вещи принадлежит только то, что вытекает из необходимости природы действующей причины, а все, что ни вытекает из необходимости природы действующей причины, совершается необходимо.
Что же касается добра и зла, то они не обозначают также ничего положительного в вещах, рассматриваемых сами в себе, и суть не что иное, как образы мышления или понятия, которые мы составляем, сравнивая вещи между собой. Ибо одна и та же вещь в одно и то же время может быть и хорошей, и плохой, и даже безразличной; например, музыка для меланхолика хороша, а для человека, находящегося в слезах, плоха; для глухого же ни хороша, ни дурна. Но хотя на деле это и так, однако мы должны удержать эти слова. Ибо так как мы желаем составить идею человека как образец человеческой природы, чтобы иметь его перед глазами, то нам полезно будет удержать эти слова, придавая им значение, указанное мной. Таким образом, под добром я буду подразумевать в дальнейшем везде то, о чем мы знаем наверняка, что оно есть средство для того, чтобы нам более и более приближаться к образцу человеческой природы, какой мы себе представляем; под злом – то, о чем мы знаем наверняка, что оно препятствует нам осуществлять этот образец. Затем, мы будем называть людей более совершенными или более несовершенными, поскольку они более или менее приближаются к этому образцу. И нужно заметить особо, что когда я говорю, что кто-нибудь переходит от меньшего совершенства к большему и наоборот, то я не имею в виду при этом того, что он из одной сущности или формы изменяется в другую (ибо лошадь, например, все равно уничтожается, изменится ли она в человека или в насекомое), но только то, что уменьшается или увеличивается в нашем представлении его способность к деятельности, поскольку мы познаем ее из его природы. Наконец, под совершенством, как я уже сказал, я разумею вообще реальность, т. е. сущность каждой вещи, поскольку она существует и действует известным образом без всякого отношения к ее продолжаемости. Ибо нельзя сказать ни о какой отдельной вещи, что она совершеннее потому, что сохраняет свое существование более продолжительное время: продолжительность вещей не может быть определена из их сущности на том основании, что сущность вещей не заключает в себе известного и определенного времени существования; но всякая вещь, будет ли она совершенна более или менее, той же силой, по которой она начала существовать, всегда может и сохранять свое существование, так что в этом отношении все вещи одинаковы между собой.
ОПРЕДЕЛЕНИЯ
I. Под добром я понимаю то, о чем мы знаем наверняка, что оно полезно нам.
II. Под злом я понимаю то, о чем мы наверняка знаем, что оно препятствует нам пользоваться каким-нибудь добром.
См. об этом выше предисловие в конце.
III. Отдельные вещи я называю случайными, поскольку мы, рассматривая только одну их сущность, не находим ничего, что необходимо полагало бы их существование или же необходимо исключало бы его.
IV. Эти же отдельные вещи я называю возможными, поскольку мы, рассматривая причины, которыми они должны быть произведены, не знаем, действительно ли они определены к тому, чтобы произвести их.
В схолии 1 пол. 33 части 1 я не сделал никакого различия между возможными и случайными, потому что у нас не было необходимости тщательно их различать.
V. Под противоположными аффектами я буду дальше подразумевать те, которые влекут человека в разные стороны, хотя и принадлежат к одному роду, как, например, роскошь и корыстолюбие, которые составляют виды любви, но они противоположны не по природе, а случайно.
VI. Что я понимаю под аффектом к вещи будущей, настоящей и прошедшей, это я объяснил в схол. 1 и 2 пол. 18 части 3, – что и смотри.
Но здесь нужно еще заметить, что мы можем отчетливо вообразить как расстояние места, так и расстояние времени только до какой-нибудь известной границы, т. е. мы обычно воображаем, что все те предметы, которые отстоят от нас больше чем на двести футов или расстояние которых от места, занимаемого нами, превосходит то расстояние, которое мы можем воображать отчетливо, находятся от нас на одинаковом расстоянии и как будто даже в одной плоскости; и так же точно мы воображаем, что предметы, время существования которых отдалено от настоящего на более продолжительный промежуток, чем какой мы обычно можем представить отчетливо, все одинаково отдалены от настоящего, и мы относим их как бы к одному времени.
VII. Под целью, для которой мы что-нибудь делаем, я разумею позыв.
VIII. Под добродетелью и способностью я разумею одно и то же, т. е. (по пол. 7 части 3) добродетель, поскольку она относится к человеку, есть сама сущность или природа человека, поскольку он имеет силу делать то, что может быть понятно только из законов его природы.
АКСИОМА
Нет в природе вещей ни одной отдельной вещи, сильнее и могущественнее которой не было бы другой вещи. Но какая бы вещь ни была дана, всегда есть другая, более могущественная, которая может разрушить данную.
ПОЛОЖЕНИЕ I
Ничто из того, что ложная идея имеет положительного, не уничтожает ее присутствием истинного, поскольку оно истинно.
Доказательство
Ложность состоит только в одном недостатке познания, который свойствен неполным идеям (по пол. 35 части 2), и они не имеют ничего положительного, поэтому называются ложными (по пол. 33 части 2); но, напротив, поскольку они относятся к Богу, они истинны (по пол. 32 части 2). Если бы, таким образом, то, что ложная идея имеет в себе положительного, уничтожалось присутствием истинного, поскольку оно истинно, то истинная идея могла бы уничтожить саму себя, что (по пол. 4 части 3) абсурдно, следовательно, присутствие истинного и проч., – что и требовалось доказать.
Схолия
Это положение яснее можно понять из короля. 2 пол. 16 части 2. Ибо представление воображения есть идея, которая показывает более настоящее состояние человеческого тела, чем природу внешнего тела, но не отчетливо, а смутно; вследствие этого и говорится, что ум ошибается. Например, когда мы смотрим на солнце, то воображаем, что оно отстоит от нас футов на двести, и мы остаемся в этом заблуждении до тех пор, пока не знаем его истинного расстояния. Когда же мы узнали это расстояние, то уничтожается ошибка, но не представление воображения, т. е. идея солнца, которая выражает его природу лишь постольку, поскольку оно производит впечатление на тело; поэтому хотя мы и знаем его истинное расстояние, но тем не менее продолжаем воображать, что оно близко к нам. Ибо, как мы сказали в схолии пол. 35 части 2, мы не потому воображаем солнце близким, что не знаем его истинного расстояния от нас, но потому, что душа представляет величину солнца постольку, поскольку оно производит впечатление на тело. Иногда лучи солнца, падая на поверхность воды, отражаются к нашим глазам, то мы его и воображаем так, как будто бы оно было в воде, хотя и знаем его истинное место. Таким же образом и все остальные представления воображения, которыми обманывается ум, выражают ли они естественное состояние тела, или увеличивают, или уменьшают его способность к деятельности, на деле не противоположны истинному и не исчезают от его присутствия. Случается, конечно, что, когда мы боимся какого-либо ложного зла, страх исчезает, если мы услышим верное известие; но бывает и наоборот, что, когда мы боимся зла, которое наверняка случится, страх исчезает, если мы услышим ложное известие. И поэтому представления воображения исчезают не от присутствия истинного, поскольку оно истинно, а потому, что им противодействуют другие сильнейшие представления, исключающие настоящее существование вещей, которые мы воображаем, как это мы показали в пол. 77 части 2.
ПОЛОЖЕНИЕ II
Мы страдаем постольку, поскольку составляем такую часть природы, которая не может быть представлена сама по себе без других.
Доказательство
Говорится, что мы страдаем тогда, когда в нас происходит что-нибудь такое, чего мы бываем лишь частной причиной (по опр. 2 части 3), т. е. (по опр. 1 части 3) что-нибудь такое, что не может быть выведено из одних законов нашей природы. Итак, мы страдаем, поскольку составляем такую часть природы, которая не может быть представлена сама по себе без других, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ III
Сила, которой человек поддерживается в своем существовании, ограничена, и ее бесконечно превосходит могущество внешних причин.
Доказательство
следует из аксиомы этой части. Ибо если дан известный человек, то дано нечто другое, предположим А, что могущественнее его; а если дано А, то дано опять другое, предположим В, которое могущественнее А, и так до бесконечности. Поэтому– то могущество человека определяется могуществом другой вещи, и его бесконечно превосходит могущество внешних причин, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ IV
Невозможно, чтобы человек не был частью природы и чтобы он не мог претерпевать никаких изменений, кроме тех, которые могут быть поняты из одной его природы и которых он составляет полную причину.
Доказательство
Могущество, которым отдельные вещи, а следовательно и человек, сохраняют свое существование, есть само могущество Бога или природы (по короля, пол. 24 части 1), не поскольку оно бесконечно, но поскольку оно может выражаться действительной человеческой сущностью (по пол. 7 части 3). Итак, могущество человека, поскольку оно выражается его действительной сущностью, есть часть бесконечного могущества Бога или природы, т. е. (по пол. 34 части 1) сущности. Это первое. Затем, если бы было возможно, чтобы человек не претерпевал никаких изменений, кроме тех, которые могут быть поняты из одной природы самого человека, то из этого следовало бы (по пол. 4 и 6 части 3), что он не может погибнуть и необходимо должен всегда существовать. И это должно было бы следовать из причины, могущество которой или конечно, или бесконечно, именно, или из одного могущества человека, которое имело бы столько силы, чтобы устранить от себя все прочие изменения, какие могли бы возникнуть от внешних причин или из бесконечного могущества природы, которая все отдельное направляла бы таким образом, чтобы человек не мог претерпевать никаких других изменений, кроме тех, которые служат к его сохранению. Но первое (по пред. пол., доказательство которого имеет общий характер и может быть применено ко всем отдельным вещам) абсурдно. Следовательно, если бы было возможно, чтобы человек не претерпевал никаких изменений, кроме тех, которые могут быть поняты из одной природы человека и, следовательно, как мы уже показали, чтобы он необходимо существовал всегда, то это должно было бы вытекать из бесконечного могущества Бога, и, следовательно (по пол. 16 части 1), из необходимости божественной природы, поскольку она рассматривается под действием на нее идеи какого-нибудь человека, следовало бы выводить порядок всей природы, поскольку она рассматривается под атрибутами протяжения и мышления. А отсюда (по пол. 21 части 1) следовало бы, что человек бесконечен, что (по 1 части этого доказательства) абсурдно. Итак, не может быть, чтобы человек не претерпевал никаких других изменений, кроме тех, которых он есть полная причина, – что и требовалось доказать.
Королларий
Отсюда следует, что человек всегда необходимо подвержен страстям, следует обычному порядку природы, повинуется ему и приспосабливается к нему, насколько того требует природа вещей.
ПОЛОЖЕНИЕ V
Сила и возрастание каждой страсти и упорство ее в существовании определяется не тем могуществом, по которому мы стремимся сохранить свое существование, но могуществом внешней причины, сравниваемым с нашим.
Доказательство
Сущность страсти не может быть объяснена одной только нашей сущностью (по опр. 1 и 2 части 3), т. е. (по пол. 1 части 3) сила страсти не может быть объяснена той силой, по которой мы стремимся поддерживать наше существование, но (как показано в пол. 16 части 2) необходимо должна определяться могуществом внешней причины, сравниваемым с нашим, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ VI
Сила какой-нибудь страсти или аффекта может превосходить остальные действия или могущество человека, так что аффект упорно держится в человеке.
Доказательство
Сила и возрастание каждой страсти и сохранение ее существования определяются силой внешней причины, сравниваемой с нашей (по пред. пол.), поэтому (по пол. 3 этой части) могут превосходить могущество человека, и проч., – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ VII
Аффект не может быть ни укрощен, ни уничтожен иначе как противоположным и более сильным аффектом, чем аффект, подлежащий укрощению.
Доказательство
Аффект, поскольку он относится к душе, есть идея, которой душа утверждает большую или меньшую силу существования своего тела, чем прежде (согласно общему определению аффектов, находящемуся в конце 3 части). Таким образом, когда душа волнуется каким-нибудь аффектом, то и тело испытывает на себе впечатление, которое увеличивает или уменьшает его способность к деятельности. Далее, это впечатление тела (по пол. 5 этой части) получает от своей причины силу сохранять свое существование, а эта причина не может быть ни задержана, ни уничтожена иначе как телесной же причиной (по пол. 4 части 3), которая производит на тело впечатление, противоположное тому (по пол. 5 части 3) и более сильное (по аксиоме этой части); а через это (по пол. 12 части 2) и душа испытывает действие идеи аффекта более сильного и противоположного первому, т. е. (по общему опр. афф.) душа будет испытывать аффект сильнейший и противоположный первому, который и исключит или уничтожит существование прежнего; и, следовательно, аффект не может быть ни укрощен, ни уничтожен иначе как только противоположным и сильнейшим, – что и требовалось доказать.
Королларий
Аффект, поскольку он относится к душе, не может быть ни укрощен, ни уничтожен иначе как идеей телесного впечатления, более сильного и противоположного тому впечатлению, которое мы испытываем. Ибо аффект, которым мы страдаем, не может быть ни укрощен, ни уничтожен иначе как только аффектом сильнейшим и противоположным ему (по пред. пол.), т. е. (по общему опред. афф.) иначе как идеей телесного впечатления, более сильного и противоположного тому, которое мы испытываем.
ПОЛОЖЕНИЕ VIII
Познание добра и зла есть не что иное, как аффект радости или печали, поскольку мы сознаем его.
Доказательство
Мы называем добром или злом то, что полезно или вредно для сохранения нашего существования (по опр. 1 и 2 этой части), т. е. (по пол. 7 части 3), что увеличивает или уменьшает, поддерживает или стесняет нашу способность к деятельности. Итак (по опред. радости и печали, которые см. в схолии поп. 11 части 3), поскольку мы ощущаем, что какая-нибудь вещь причиняет нам радость или печаль, постольку мы называем ее доброй или злой; а потому знание добра и зла есть не что иное, как идея радости или печали, которая необходимо вытекает из самого аффекта радости или печали (по пол. 22 части 2). Но эта идея таким же образом соединена с аффектом, как душа соединена с телом (по пол. 21 части 2), т. е. (как показано в схолии того же пол.) эта идея отличается от самого аффекта или (по общему опред. афф.) от идеи впечатления тела не чем другим как только умственным представлением. Следовательно, это познание добра и зла есть не что иное, как сам аффект, поскольку мы сознаем его, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ IX
Аффект, причину которого мы воображаем присутствующей при нас в настоящем, бывает сильнее, чем в том случае, если бы мы воображали ее не присутствующей.
Доказательство
Представление воображения есть идея, в которой душа созерцает вещь как бы присутствующей (см. опр. его в схолии пол. 11 части 2), но которая, однако, указывает более состояние человеческого тела, чем природу внешней вещи (по королл. 2 пол. 16 части 2). Таким образом, аффект (по общему опред. афф.) есть представление воображения, поскольку оно указывает состояние тела. Но представление воображения (по пол. 17 части 2) бывает интенсивнее, пока мы не воображаем ничего, что исключает настоящее существование внешней вещи. Следовательно, аффект, причину которого мы воображаем присутствующей при нас в настоящем, будет интенсивнее или сильнее, чем в том случае, если бы мы не воображали ее присутствующей, – что и требовалось доказать.
Схолия
Когда выше (в пол. 18 части 3) я сказал, что образ будущей или прошедшей вещи производит в нас такой же аффект, как если бы вещь, воображаемая нами, присутствовала при нас, то особо заметил, что это верно, поскольку мы имеем в виду только образ самой вещи (ибо он бывает одинаков по природе, воображаем ли мы вещи или нет); но я не отрицал того, что он становится слабее, когда мы представляем присутствующими другие вещи, которые исключают настоящее существование будущей вещи. Не сделал же я там этого замечания потому, что предполагал говорить о силах аффектов в этой части.
Королларий
Образ вещи будущей или прошедшей, т. е. вещи, которую мы представляем относительно будущего или прошедшего времени с исключением настоящего, при прочих равных условиях будет слабее образа настоящей вещи и, следовательно, аффект к будущей или прошедшей вещи при прочих равных условиях будет слабее аффекта к вещи настоящей.
ПОЛОЖЕНИЕ X
Аффект к будущей вещи, появление которой мы воображаем в близком будущем, бывает напряженнее, чем в том случае, если бы мы воображали время ее существования более отдаленным от настоящего времени; и воспоминание о вещи, которую мы воображаем недавно минувшей, бывает напряженнее, чем в том случае, если бы мы воображали, что она давно миновала.
Доказательство
Ибо когда мы воображаем, что вещь будет с нами в близком будущем, или что она недавно миновала, то тем самым воображаем нечто такое, что менее исключает присутствие вещи, чем то, как если бы мы воображали ее будущее существование отстоящим дальше от настоящего времени, или то, что уже давно миновало (как это ясно само собой); поэтому (по предыд. пол.) тем напряженнее будет аффект к ней, – что и требовалось доказать.
Схолия
Из примечания, сделанного нами к опред. 6 этой части, следует, что мы испытываем одинаково слабый аффект к предметам, которые удалены от настоящего более длинным промежутком времени, чем какое мы можем определить воображением, даже если бы мы и понимали, что между собой они разделены большим промежутком времени.
ПОЛОЖЕНИЕ XI
Аффект к вещи, которую мы воображаем необходимой, при прочих равных условиях бывает напряженнее, чем к вещи возможной, случайной или не необходимой.
Доказательство
Поскольку мы воображаем какую-нибудь вещь необходимой, постольку утверждаем ее существование, и наоборот, мы отрицаем существование вещи, поскольку воображаем, что она не необходима (по схол. 1 пол. 33 части 1), и поэтому (по пол. 9 этой части) аффект к необходимой вещи бывает напряженнее, чем к не необходимой, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XII
Аффект к вещи, о которой мы знаем, что она не существует в настоящем, и которую мы воображаем возможной, при прочих равных условиях бывает напряженнее, чем к вещи случайной.
Доказательство
Когда мы воображаем вещь случайной, то не испытываем впечатления никакого образа другой вещи, которая полагала бы существование этой вещи (по опр. 3 этой части); напротив (по предположению), воображаем нечто такое, что исключает ее настоящее существование. Но поскольку мы воображаем вещь возможной в будущем, постольку воображаем нечто, что полагает ее существование (по опр. 4 этой части), (т. е. по пол. 18 части 3), что поддерживает надежду или опасение. И потому аффект к вещи возможной бывает сильнее, – что и требовалось доказать.
Королларий
Аффект к вещи, о которой мы знаем, что она не существует в настоящем, и которую мы воображаем случайной, бывает гораздо слабее, чем в том случае, если бы мы воображали, что вещь присутствует при нас в настоящем.
Доказательство
Аффект к вещи, которую мы воображаем присутствующей в настоящем, бывает напряженнее, чем если бы мы воображали ее будущей (по королл. пол. 9 этой части), и гораздо сильнее, если мы воображаем, что будущее время не очень далеко от настоящего (по пол. 10 этой части). Таким образом, аффект к вещи, время существования которой мы воображаем очень отдаленным от настоящего, бывает гораздо слабее, чем если бы мы воображали ее настоящей, и тем не менее (по предыд. пол.) он бывает напряженнее, чем если бы мы воображали вещь случайной. И поэтому аффект к вещи случайной будет гораздо слабее, чем если бы мы воображали вещь присутствующей при нас в настоящем, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XIII
Аффект к вещи случайной, о которой мы знаем, что она не существует в настоящем, при прочих равных условиях бывает слабее, чем к вещи прошедший.
Доказательство
Когда мы воображаем вещь случайной, то не испытываем впечатления никакого образа другой вещи, которая полагала бы существование этой вещи (по опр. 3 этой части). Напротив (по предположению), воображаем нечто такое, что исключает ее настоящее существование. Но поскольку мы воображаем ее относящейся к прошедшему времени, постольку предполагается, что мы воображаем нечто такое, что приводит ее на память или что возбуждает образ вещи (см. пол. 18 части 2 с его схож), и отсюда постольку производит то, что мы ее представляем как бы присутствующей (по коралл, пол. 17 части 2). А следовательно (по пол. 9 этой части), аффект к вещи случайной, о которой мы знаем, что она не существует в настоящем, при равных условиях будет слабее, чем аффект к вещи прошедшей, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XIV
Истинное познание добра и зла, поскольку оно истинно, не может укротить никакого аффекта, но лишь поскольку оно рассматривается как аффект.
Доказательство
Аффект есть идея, которой душа утверждает большую или меньшую силу существования своего тела, чем прежде (по общ. опр. афф.), и поэтому (по пол. 1 этой части) не имеет ничего положительного, что могло бы быть уничтожено присутствием истинного, а следовательно, истинное познание добра и зла, поскольку оно истинно, не может укротить никакого аффекта. Но лишь постольку, поскольку оно есть аффект (см. пол. 8 этой части), оно (по пол. 7 этой части) может сдерживать аффект, если оно сильнее того аффекта, который нужно сдерживать, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XV
Пожелание, вытекающее из истинного познания добра и зла, может быть подавлено и сдержано многими другими пожеланиями, вытекающими из аффектов, которыми мы обуреваемы.
Доказательство
Из истинного познания добра и зла, поскольку оно (по пол. 8 этой части) есть аффект, необходимо вытекает пожелание (по 1 опр. афф.), которое тем больше, чем больше аффекты, из которого оно рождается (по пол. 37 части 3). Но так как это пожелание (по предположению) рождается из того, что мы нечто понимаем истинно, то, следовательно, оно является в нас тогда, когда мы действуем (по пол. 3 части 3). А потому оно должно быть понимаемо посредством одной только нашей сущности (по опр. 2 части 3); и, следовательно (по пол. 7 части 3), его сила и возрастание должны определяться одной только человеческой способностью. Далее, пожелания, происходящие из аффектов, которыми мы обуреваемы, бывают тем больше, чем сильнее эти аффекты; поэтому их сила и возрастание (по пол. 5 этой части) должны определяться способностью или силой внешних причин, которая, если ее сравнить с нашей силой, бесконечно превосходит нашу (по опр. 3 этой части). И потому пожелания, возникающие из подобных аффектов, могут быть сильнее того, которое происходит от истинного познания добра и зла; а отсюда (по пол. 7 этой части) они могут сдерживать или подавлять его, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XVI
Пожелание, которое возникает из познания добра и зла, поскольку это познание касается будущего, легче может быть сдержано или подавлено пожеланием вещей, которые приятны в настоящем.
Доказательство
Аффект к вещи, которую мы воображаем будущей, бывает слабее аффекта к настоящей вещи (по короля, пол. 9 этой части). Но пожелание, рождающееся из истинного познания добра и зла, даже если бы это познание относилось к вещам, которые хороши в настоящем, может быть подавлено или сдержано каким-нибудь безрассудным пожеланием (по предыд. пол., доказательство которого имеет общий характер). Следовательно, пожелание, которое возникает из того же познания, поскольку это познание относится к будущему, может быть легче сдержано или подавлено, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XVII
Пожелание, возникающее из истинного познания добра и зла, поскольку это познание относится к вещам случайным, может быть еще легче сдержано пожеланием вещей, которые находятся налицо.
Доказательство
Это положение таким же образом, как и предыдущее, доказывается из королл. пол. 12 этой части.
Схолия
Этим, полагаю, я показал, почему люди руководствуются больше мнением, чем истинным разумом, и почему истинное познание добра и зла возбуждает душевные движения и часто уступает всякого рода похоти. Отсюда и произошло это изречение поэта. «Вижу лучшее и одобряю, а следую худшему»[7]Метамор. Овид. VII, 20.. Это же, кажется, имел в виду и Экклезиаст, когда сказал: «Кто умножает знание, тот умножает печаль»[8]Эккл. I; 18.. Но я говорю это не с той целью, чтобы вывести из этого заключение, что гораздо лучше быть невежественным, чем знать, или что в деле умерения аффектов глупый человек ничем не отличается от умного, но потому, что необходимо знать как силу, так и бессилие нашей природы, чтобы мы могли определить, что разум может сделать и чего не может при умерении аффектов. И я сказал, что в этой части речь будет идти только о человеческом бессилии; ибо о силе разума над аффектами я положил говорить отдельно.
ПОЛОЖЕНИЕ XVIII
Пожелание, рождающееся из радости, при прочих равных условиях бывает сильнее пожелания, которое рождается из печали.
Доказательство
Пожелание есть сама сущность человека (по 1 опред. афф.), т. е. (по пол. 7 части 3) стремление, по которому человек стремится сохранить свое существование. Поэтому пожелание, рождающееся из радости, поддерживается или усиливается самим аффектом радости (по опред. радости, которое см. в схолии пол. 2 части 3), то же, которое, наоборот, рождается из печали, уменьшается или сдерживается самим аффектом печали (по той же схолии), и, таким образом, сила пожелания, возникающего из радости, должна определяться человеческим могуществом, и вместе с тем могуществом внешней причины; сила же пожелания, вытекающего из печали, определяется только человеческим могуществом, – что и требовалось доказать.
Схолия
Этими немногими замечаниями я объяснил причины человеческого бессилия и непостоянства, а также и то, почему люди не следуют предписаниям разума. Остается еще показать, что же именно предписывает нам разум, какие аффекты согласуются с правилами человеческого разума и какие, наоборот, противны им. Но прежде чем я начну доказывать это подробно своим геометрическим методом, я хочу кратко показать здесь сами предписания разума, чтобы каждый мог легче понять то, что я думаю. Так как разум не требует ничего против природы, то он, следовательно, требует, чтобы каждый любил самого себя, искал своей пользы, того, что для него действительно полезно, и стремился бы ко всему тому, что действительно ведет человека к большему совершенству, и вообще, чтобы каждый стремился, насколько может, сохранить свое существование. Это столь же необходимо истинно, как и то, что целое больше своей части (см. пол. 4 части 3). Далее, так как добродетель есть не что иное (по опр. 8 этой части), как действование по законам собственной природы, а всякий стремится сохранить свое существование (по пол. 7 части 3) лишь по законам своей природы, то из этого следует, во-первых, что основание добродетели есть само стремление сохранить собственное существование и что счастье состоит в том, что человек может сохранять свое существование. Во-вторых, следует, что к добродетели нужно стремиться из-за нее самой, и что нет ничего такого, что было бы предпочтительнее ее или что было бы для нас полезнее, из-за чего мы должны были бы стремиться к ней. Наконец, в-третьих, следует, что самоубийцы слабы духом, и что они вполне побеждаются внешними причинами, враждебными их природе. Далее, из постулата 4 части 2 следует, что мы никогда не можем сделать так, чтобы мы для сохранения нашего существования не нуждались ни в чем вне нас, и чтобы мы жили так, чтобы не иметь никаких отношений с вещами, которые находятся вне нас; и если мы, кроме того, обратим внимание на нашу душу, то действительно разум наш был бы менее совершенным, если бы душа существовала только одна и ничего не понимала бы, кроме самой себя. Итак, вне нас существует многое, что нам полезно и к чему мы поэтому стремимся. В числе этого нельзя придумать ничего превосходнее того, что вполне согласно с нашей природой. Действительно, если, например, соединятся между собой два индивидуума совершенно одинаковой природы, то они составляют индивидуум вдвое могущественнее единичного. Таким образом, для человека ничего не может быть полезнее другого человека; ничего лучшего, говорю я, люди не могут желать для сохранения своего существования, как то, чтобы все соглашались во всем, чтобы души и тела всех составляли как бы одну душу и одно тело и чтобы все вместе, насколько могут, стремились сохранить свое существование и все вместе искали для себя общей пользы. Из этого следует, что люди, управляемые разумом, т. е. люди, которые ищут своей пользы под руководством разума, ничего не желают себе такого, чего они не желали бы другим людям, и что они поэтому справедливы, верны и честны.
Вот те предписания разума, которые я хотел здесь показать кратко, прежде чем начать доказывать их подробнее по порядку; это я сделал для того, чтобы привлечь к себе внимание тех, которые думают, что этот принцип, т. е. что каждый стремится искать своей пользы, есть основание нечестия, а не добродетели и благочестия. Показав кратко, что на деле это вовсе не так, я продолжу доказывать это тем же путем, которым мы шли.
ПОЛОЖЕНИЕ XIX
Каждый по законам своей природы или необходимо стремится к тому, что он считает добром, или отвращается от того, что он считает злом.
Доказательство
Познание добра и зла есть (по пол. 8 этой части) сам аффект радости или печали, поскольку мы сознаем его; и потому (по пол. 28 части 3) каждый необходимо стремится к тому, что, по его мнению, добро, и отвращается от того, что зло. Но это стремление есть не что иное, как сама сущность или природа человека (по опр. позыва, которое см. в схолии пол. 9 части 3 и 1 опред. афф.). Следовательно, каждый только по законам своей природы необходимо имеет позыв или отвращение к тому, и проч., – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XX
Чем более каждый ищет своей пользы, т. е. старается и может сохранить свое существование, тем более он одарен нравственной силой (virtute); и наоборот, поскольку каждый не старается для своей пользы, т. е. для сохранения своего существования, постольку он бессилен.
Доказательство
Нравственная сила (virtus) есть сама человеческая мощь, которая определяется только сущностью человека (по опр. 8 этой части), т. е. (по пол. 7 части 3), которая определяется одним усилием, по которому человек стремится сохранить свое существование. Следовательно, чем более кто-нибудь стремится сохранить свое существование, тем более он одарен нравственной силой и, следовательно (по пол. 4 и 6 части 3), поскольку кто-нибудь не заботится о сохранении своего существования, постольку он бессилен, – что и требовалось доказать.
Схолия
Таким образом, только тот, кто побежден внешними и противоположными своей природе причинами, пренебрегает стремлением к своей пользе и сохранением своего существования. Только принуждаемый, говорю я, не необходимостью своей природы, а внешними причинами человек отказывается от пищи или губит себя, – что может случиться различным образом. Именно, кто-нибудь убивает себя, принуждаемый другим, который поворачивает его правую руку, в которой случайно был меч, и заставляет направить острие меча в свое собственное сердце, или же пускает по повелению тирана, как Сенека, кровь из своих жил, т. е. желает избежать большего зла посредством меньшего; или же, наконец, потому, что какие-нибудь скрытые внешние причины так настраивают его воображение и так удручают тело, что оно принимает другую природу, которая противоположна прежней, и идеи которой не может быть в душе (по пол. 10 части 3). Но чтобы человек необходимостью своей природы побуждался не существовать или измениться в другую форму – это так же невозможно, как и то, чтобы из ничего могло произойти что-нибудь, как это каждый может видеть даже при посредственном размышлении.
ПОЛОЖЕНИЕ XXI
Никто не может желать быть счастливым, хорошо действовать и хорошо жить, кто вместе с тем не желал бы быть, действовать и жить, т. е. действительно существовать.
Доказательство
Доказательство этого положения или, лучше, сам предмет его ясен сам собой, а также и из определения пожелания. Ибо пожелание (по 1 опред. афф.) счастливо или хорошо жить, действовать и проч. есть сама сущность человека, т. е. (по пол. 7 части 3) стремление, по которому каждый стремится сохранить свое существование. Следовательно, никто не может желать, и проч., – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXII
Нельзя представить себе ни одной добродетели, которая предшествовала бы этой (именно стремлению сохранить свое существование).
Доказательство
Стремление сохранить себя есть сама сущность вещи (по пол. 7 части 3). Таким образом, если бы можно было представить какую-нибудь добродетель, которая предшествовала бы этой, именно этому стремлению, тогда сама сущность вещи представлялась бы (по опр. 8 этой части) предшествующей себе самой, – что (как ясно само собой) абсурдно. Следовательно, нельзя представить ни одной добродетели, и проч., – что и требовалось доказать.
Королларий
Стремление сохранять себя есть первое и единственное основание добродетели. Ибо прежде этого принципа нельзя представить никакого другого (по пред. пол.), а без него (по пол. 21 этой части) нельзя представить никакой добродетели.
ПОЛОЖЕНИЕ XXIII
О человеке, поскольку он определяется к какому-нибудь действию тем, что он имеет неполные идеи, нельзя вполне сказать, что он действует по добродетели (нравственной силе); это можно сказать лишь поскольку он определяется тем, что он понимает.
Доказательство
Поскольку человек определяется к какому-либо действию тем, что он имеет неполные идеи, постольку (по пол. 1 части 3) он страдает, т. е. (по опр. 1 и 2 части 3) делает нечто такое, что не может быть представлено посредством одной только его сущности, т. е. (по опр. 8 этой части), что не следует из его добродетели (нравственной силы). Но поскольку он определяется к какому-нибудь действию тем, что он понимает, постольку (по тому же пол. 1 части 3) он действует, т. е. (по опр. 2 части 3) делает нечто такое, что может быть представлено только посредством одной его сущности, или (по опр. 8 этой части) что вполне вытекает из его добродетели, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXIV
Действовать вполне по добродетели значит в нас не что иное, как действовать по руководству разума, жить, сохранять свое существование (эти три акта означают одно и то же) на основании искания своей собственной пользы.
Доказательство
Действовать вполне по добродетели – значит (по опр. 8 этой части) действовать по законам собственной природы. Но мы действуем лишь постольку, поскольку понимаем (по пол. 3 части 3). Следовательно, действовать по добродетели значит не что иное в нас, как действовать по руководству разума, жить и сохранять свое существование, и притом (по короля, пол. 22 этой части) на основании искания своей пользы, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXV
Никто не стремится сохранять свое существование ради другой вещи.
Доказательство
Стремление, по которому каждая вещь стремится сохранить свое существование, определяется только сущностью самой вещи (по пол. 7 части 3), и только из того, что дана эта сущность, а не из необходимости другой вещи необходимо следует (по пол. 6 части 3), чтобы каждый стремился сохранять свое существование. Кроме того, это положение следует из короллария пол. 22 этой части. Ибо если бы человек стремился сохранять свое существование ради другой вещи, то эта вещь была бы первым основанием добродетели (как ясно само собой), что (по вышеуказанному короля.) абсурдно. Итак, никто не стремится, и проч., – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXVI
Все то, к чему мы стремимся по разуму; есть не что иное, как понимание; и душа, поскольку она пользуется разумом, ничего не считает для себя полезным, кроме того, что ведет к пониманию.
Доказательство
Стремление сохранять себя есть не что иное, как сама сущность вещи (по пол. 7 части 3), которая, поскольку существует как таковая, представляется в уме имеющей силу сохранять свое существование и делать то, что необходимо вытекает из данной ее природы. См. опред. позыва в схол. пол. 9 части 3. Но сущность разума есть не что иное, как наша душа, поскольку она понимает ясно и отчетливо. См. опред. его во 2 схол. пол. 40 части 2. Итак (по пол. 40 части 2), все то, к чему мы стремимся по разуму, есть не что иное, как понимание. Затем, так как это стремление души, по которому душа, поскольку она рассуждает, стремится сохранить свое существование, есть не что иное, как понимание (по первой части этого пол.), то из этого следует, что это стремление к пониманию (по короля, пол. 22 этой части) есть первое и единственное основание добродетели, и что мы стремимся понимать вещи не для какой-нибудь цели (по пол. 25), но, напротив, душа, поскольку она рассуждает, может представлять добром для себя только то, что ведет к пониманию (по опр. 1 этой части), – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXVII
Ни о чем другом мы не знаем наверняка, что оно добро или зло, как только о том, что действительно ведет нас к пониманию, или что может препятствовать пониманию.
Доказательство
Душа, поскольку она рассуждает, не стремится ни к чему другому, как к пониманию, и считает полезным для себя только то, что ведет к пониманию (по пред. пол.). Но душа (по пол. 41 и 43 части 2 и схол. этого последи, пол.) с достоверностью знает вещи только тогда, когда она имеет полные идеи, или (что то же по схол. 2 пол. 40 части 2) поскольку она рассуждает. Следовательно, ни о чем другом мы не знаем наверняка, что оно добро, как только о том, что действительно ведет к пониманию, и наоборот, то есть зло, что может препятствовать пониманию, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXVIII
Высшее благо души есть познание Бога и высшая добродетель души – это познавать Бога.
Доказательство
Самое высшее, что может понимать душа, есть Бог, т. е. (по опр. 6 части 1) абсолютно бесконечное существо, без которого ничто не может существовать и ничто не может быть представлено. Поэтому (по пол. 26 и 27 этой части) высшая польза души, или (по опр. 1 этой части) высшее добро, есть познание Бога. Далее, душа, поскольку она понимает, постольку лишь и действует (по пол. 1 и 3 части 3) и постольку лишь (по пол. 23 этой части) можно безусловно сказать, что она действует по добродетели. Итак, безусловная добродетель души есть понимание. Но самое высшее, что душа может понимать, есть Бог (как мы уже доказали). Следовательно, высочайшая добродетель души – это понимать или познавать Бога, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXIX
Каждая отдельная вещь, природа которой совершенно отлична от нашей, не может ни содействовать, ни стеснять нашей способности к деятельности, и вообще никакая вещь не может быть для нас доброй или злой, если она не имеет чего-нибудь общего с нами.
Доказательство
Могущество каждой отдельной вещи, а следовательно (по короля, пол. 10 части 2), и человека, по которому они существуют и действуют, определяется только другой отдельной вещью (по пол. 28 части 1), природа которой (по пол. 6 части 2) должна быть понимаема под тем же атрибутом, посредством которого представляется человеческая природа. Итак, наша способность к деятельности, каким бы образом она ни представлялась в уме, может определяться, а следовательно, поддерживаться или сменяться способностью другой отдельной вещи, которая имеет что-нибудь общее с нами, а не способностью вещи, природа которой совершенно отлична от нашей. И так как мы называем добром или злом то, что бывает причиной радости или печали (по пол. 8 этой части), т. е. (по схол. пол. 11 части 3) что увеличивает или уменьшает, поддерживает или стесняет нашу способность к деятельности, то, следовательно, вещь, природа которой совершенно отлична от нашей, не может быть для нас ни доброй ни злой, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXX
Никакая вещь не может быть злой посредством того, что она имеет общего с нашей природой; но она есть зло для нас постольку, поскольку она противоположна нашей природе.
Доказательство
Мы называем злом то, что бывает причиной печали (по пол. 8 этой части), т. е. (по схол. пол. 11 части 3) что стесняет или уменьшает нашу способность к деятельности. Итак, если бы какая-нибудь вещь могла быть для нас злом через то, что она имеет общего с нами, то она могла бы уменьшать или стеснять то самое, что она имеет общего с нами, а это (по пол. 4 части 3) абсурдно. Следовательно, никакая вещь посредством того, что она имеет общего с нами, не может быть злом для нас; но, напротив, поскольку она зло, т. е. (как мы уже показали) поскольку она может уменьшать или стеснять нашу способность к деятельности, постольку (по пол. 5 части 3) она противоположна нам, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXXI
Поскольку какая-нибудь вещь согласна с нашей природой, постольку она необходимо есть добро.
Доказательство
Ибо если какая-нибудь вещь согласна с нашей природой, то она (по пред. пол.) не может быть злом. Следовательно, она будет необходимо или доброй, или безразличной. Если мы предположим это, а именно, что она не есть ни добро, ни зло, то (по аксиоме этой части) из природы ее не будет вытекать ничего, что служит сохранению нашей природы, т. е. (по предположению) что служит сохранению природы самой вещи. Но это (по пол. 6 части 3) абсурдно. Следовательно, поскольку она согласна с нашей природой, постольку необходимо есть добро, – что и требовалось доказать.
Королларий
Отсюда следует, что чем более какая-нибудь вещь согласна с нашей природой, тем более полезной и доброй она будет для нас; и наоборот, чем полезнее для нас какая-нибудь вещь, тем она более согласна с нашей природой. Ибо поскольку она не согласна с нашей природой, постольку она необходимо будет отлична от нашей природы или противоположна ей. Если она отлична, то (по пол. 29 этой части) не может быть ни добром, ни злом; если же противоположна ей, то будет также противоположна и тому, что согласно с нашей природой, т. е. (по пред. пол.) противоположна добру или злу. Значит, может быть добром только то, что согласно с нашей природой; и потому чем более какая-нибудь вещь соответствует нашей природе, тем она полезнее, и наоборот, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXXII
Поскольку люди подчинены страстям, постольку о них нельзя сказать, что они схожи (между собой) по природе.
Доказательство
Когда о чем-нибудь говорится, что оно схоже по природе, то разумеется, что оно схоже своей силой (по пол. 1 части 3), а не бессилием или отрицанием, а следовательно (см. схол. пол. 3 части 2), и не страстью. Поэтому поскольку люди подчинены страстям, постольку о них нельзя сказать, что они схожи (между собой) по природе, – что и требовалось доказать.
Схолия
Дело ясно само собой. Ибо кто говорит, что белое и черное схожи между собой лишь в том, что ни одно из них не есть красное, тот просто утверждает, что они не схожи между собой ни в каком отношении. Так же точно, если кто-либо скажет, что камень и человек схожи между собой лишь в том, что оба они конечны, бессильны или что не существуют по необходимости своей природы, наконец, или что их бесконечно превосходит могущество внешних причин, тот конечно утверждает, что человек и камень не сходятся между собой ни в чем. Ибо то, что сходится в одном только отрицании или в том, чего в нем нет, то на деле не сходится ни в чем.
ПОЛОЖЕНИЕ XXXIII
Люди могут различаться между собой по природе, поскольку они волнуются аффектами, которые суть страсти, и постольку также один и тот же человек может быть различен и непостоянен.
Доказательство
Природа или сущность аффектов не может быть объяснена одной только нашей сущностью или природой (по опр. 1 и 2 части 3), но должна определяться силой, т. е. (по пол. 7 части 3) природой внешних вещей сравнительно с нашей природой. Вследствие этого происходит то, что столько есть видов каждого аффекта, сколько видов предметов, которые оказывают на нас действие (см. пол. 56 части 3), далее, то, что люди от одного и того же предмета испытывают различные впечатления (см. пол. 51 части 3) и постольку они разнятся природой; наконец, то, что один и тот же человек (по тому же пол. 51 части 3) испытывает по отношению к одному и тому же предмету разные аффекты и постольку бывает различен и проч., – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXXIV
Поскольку люди волнуются аффектами, которые суть страсти, постольку они могут быть взаимно противоположны.
Доказательство
Человек, например Петр, может быть причиной печали Павла вследствие того, что он имеет нечто схожее с той вещью, которую ненавидит Павел (по пол. 16 части 3), или вследствие того, что один Петр обладает какою-нибудь вещью, которую любит также и Павел (по пол. 32 части 3 с его схол.), или вследствие других причин (главные из них см. в схол. пол. 55 части 3). Отсюда следует (по опр. 7 афф.), что Павел ненавидит Петра и, значит, легко может произойти (по пол. 40 части 3 с его схол.), что и Петр будет ненавидеть Павла, и поэтому (по пол. 39 части 3) они станут стремиться делать зло друг другу, т. е. (по пол. 30 этой части) будут противоположны друг другу. Но аффект печали всегда есть страсть (по пол. 59 части 3), следовательно, люди, поскольку волнуются аффектами, которые суть страсти, могут быть взаимно противоположны, – что и требовалось доказать.
Схолия
Я сказал, что Павел ненавидит Петра, потому что воображает, что последний обладает тем, что любит также сам Павел. На первый взгляд может показаться, будто из этого следует, что они двое наносят вред друг другу из-за того, что любят одно и то же и, следовательно, из-за того, в чем они согласуются по природе. А если это верно, то, значит, ложны положения 30 и 31 этой части. Но если мы рассмотрим дело как следует, то увидим, что все это совершенно согласно между собой. Ибо они враждебны друг другу не поскольку они согласны между собой по природе, т. е. поскольку тот и другой любят одно и то же, но поскольку они разнятся между собой. Действительно, тем, что они любят одно и то же, поддерживается любовь их обоих (по пол. 31 части 3), т. е. (по опр. 6 афф.) тем самым поддерживается радость обоих. Поэтому они враждебны друг другу вовсе не потому, что они любят одно и то же и согласны по природе; но причина этого, как я сказал, не иная, как та, что они предполагаются разнящимися по природе. Именно мы предполагаем, что Петр имеет идею любимой вещи, которой он уже обладает, а Павел – идею любимой вещи, которой он лишен. Вследствие этого первый испытывает радость, а второй печаль; и постольку они взаимно противоположны. Этим способом мы можем легко показать, что и все причины ненависти зависят от того одного, в чем люди разнятся по природе, а не от того, в чем они согласны.
ПОЛОЖЕНИЕ XXXV
Поскольку люди живут по руководству разума, постольку лишь они необходимо всегда схожи между собой по природе.
Доказательство
Поскольку люди предаются аффектам, которые суть страсти, постольку они могут быть различны по природе (по пол. 33 этой части) и взаимно противоположны (по пред. пол.). Но о людях говорится, что они действуют лишь постольку, поскольку они живут по руководству разума (по пол. 3 части 3), и потому все, что вытекает из человеческой природы, поскольку она определяется разумом (по опр. 2 части 3), должно быть объясняемо одной человеческой природой как своей ближайшей причиной. Но так как каждый по законам своей природы имеет влечение к тому, что он считает добром, и стремится устранить то, что считает злом (по пол. 19 этой части), и так как то, что мы по предписанию разума считаем добром или злом, есть необходимо добро или зло (по пол. 41 части 2), то люди, поскольку они живут по руководству разума, постольку лишь то необходимо делают, что для человеческой природы и, следовательно, для каждого человека необходимо есть добро, т. е. (по короля, пол. 31 этой части) что согласно с природой каждого человека. Поэтому люди необходимо всегда сходствуют между собой, поскольку они живут по руководству разума, – что и требовалось доказать.
Королларий I
В природе вещей нет ничего отдельного такого, что могло бы быть более полезно для человека, чем человек, живущий по руководству разума. Ибо для человека всего полезнее то, что наиболее согласно с его природой (по короля, пол. 31 этой части), т. е. (как ясно само собой) человек. Но человек действует вполне по законам своей природы тогда, когда живет по руководству разума (по опр. 2 части 3), и постольку лишь всегда необходимо схож с природой другого человека (по пред. пол.). Следовательно, между отдельными вещами для человека нет ничего полезнее человека, – что и требовалось доказать.
Королларий II
Когда каждый человек наиболее ищет своей пользы, тогда люди наиболее полезны друг другу. Ибо чем более каждый ищет своей пользы и стремится сохранять себя, тем более он одарен нравственной силой (по пол. 20 этой части) или, что то же (по опр. 8 этой части), одарен тем большей способностью к деятельности по законам своей природы, т. е. (по пол. 3 части 3) к жизни по руководству разума. Но люди тогда наиболее схожи между собой по природе, когда живут по руководству разума (по пред. пол.). Следовательно (по пред, короля.), люди тогда будут наиболее полезны друг другу, когда каждый из них будет наиболее искать своей пользы, – что и требовалось доказать.
Схолия
То, что мы сейчас доказали, подтверждает ежедневно и опыт многочисленными и настолько ясными свидетельствами, что почти у всех на слуху выражение: человек есть Бог для человека. Однако редко бывает, что люди живут по руководству разума, но большей частью случается так, что они бывают завистливы и тягостны друг для друга. Тем не менее они с трудом могли бы выносить уединенную жизнь, и потому многим очень нравится то определение, что человек есть животное общественное; и действительно, дело обстоит так, что из сообщества людей проистекает больше выгод, чем невыгод. Итак, пусть сатирики смеются, сколько хотят, над человеческими делами, пусть богословы питают отвращение к этим делам, пусть меланхолики восхваляют, насколько хватит сил, простую деревенскую жизнь, пусть презирают людей и восхваляют животных; однако же они по опыту знают, что люди при взаимной помощи гораздо легче могут достать себе все, в чем они нуждаются, и только объединенными силами могут избегать опасностей, повсюду угрожающих им, не говоря уже о том, что гораздо лучше и достойнее нашего познания созерцать дела людей, чем зверей. Но об этом подробнее в другой раз.
ПОЛОЖЕНИЕ XXXVI
Высшее благо тех, которые следуют добродетели, обще для всех, и им все одинаково могут наслаждаться.
Доказательство
Действовать добродетельно, – значит действовать по руководству разума (по пол. 24 этой части), а все то, к чему мы стремимся по разуму, состоит в понимании (по пол. 26 этой части). Поэтому (по пол. 28 этой части) высшее благо тех, которые следуют добродетели, состоит в познании Бога, т. е. (по пол. 47 части 2 и его схол.) оно есть благо, которое обще для всех людей и которым все люди одинаково могут обладать, поскольку имеют одинаковую природу, – что и требовалось доказать.
Схолия
Если же кто-нибудь спросит: а что, если бы высшее благо тех, которые следуют добродетели, не было обще для всех? Не следовало ли бы из этого, как выше (см. пол. 34 этой части), что люди, которые живут по руководству разума, т. е. (по пол. 35 этой части) люди, поскольку они схожи по природе, взаимно противоположны? На это можно ответить, что не случайно, а из самой природы разума проистекает то, что высшее благо обще для всех людей потому, что оно выводится из самой человеческой сущности, поскольку она определяется разумом и потому, что человек не мог бы ни существовать, ни быть представлен в уме, если бы не имел способности наслаждаться этим высшим благом. Ибо (по пол. 47 части 2) к сущности человеческой души относится то, чтобы она имела полное познание вечной и бесконечной сущности Бога.
ПОЛОЖЕНИЕ XXXVII
Блага, которого желает себе каждый, следующий добродетели, он будет желать также и прочим людям, и тем больше, чем больше он будет иметь познания о Боге.
Доказательство
Люди, поскольку они живут по руководству разума, наиболее полезны человеку (по короля. 1 пол. 35 этой части), и поэтому (по пол. 19 этой части) по руководству разума мы необходимо будем стремиться сделать так, чтобы люди жили по руководству разума. Но благо, которого желает для себя каждый, живущий по предписаниям разума, т. е. (по пол. 24 этой части) следующий добродетели, есть понимание (по пол. 26). Следовательно, блага, которого каждый, следующий добродетели, желает для себя, он будет желать и другим людям. Затем, пожелание, поскольку оно относится к душе, есть сама сущность души (по 1 опр. афф.); сущность же души состоит в познании (по пол. 11 части 2), которое заключает в себе познание Бога (по пол. 47 части 2) и без которого она (по пол. 15 части 1) не может ни существовать, ни быть представлена. Поэтому чем больше сущность души содержит в себе познания Бога, тем больше будет и то пожелание, по которому человек, следующий добродетели, желает и другим того блага, которого он желает для себя, – что и требовалось доказать.
Другое доказательство
Благо, которое человек любит и которого желает для себя, он будет любить постояннее, если увидит, что и другие его любят (по пол. 31 части 3). Поэтому (по королл. того же пол.) он будет стремиться к тому, чтобы и другие любили то же благо. И так как это благо обще всем (по пред. пол.), и все могут им наслаждаться, то, следовательно, он будет стремиться (на том же основании) к тому, чтобы все наслаждались им, и (по пол. 37 части 3) будет стремиться тем больше, чем больше он пользуется этим благом, – что и требовалось доказать.
Схолия I
Кто по одному лишь аффекту стремится к тому, чтобы другие любили то, что он сам любит, и чтоб они жили согласно с его пониманием, тот действует только порывом, и потому он бывает ненавистен, а особенно тем, которым нравится другое и которые поэтому также прилагают старание и с таким же порывом стремятся к тому, чтобы другие жили, напротив, согласно с их пониманием. Далее, так как высшее благо, к которому люди стремятся по аффекту, часто бывает таково, что только один может быть причастным ему, то из этого следует, что те, которые любят это благо, не уверены твердо в душе и, высказывая похвалы той вещи, которую любят, боятся, если их словам не поверят. Но кто стремится вести других по разуму, тот действует не порывом, а гуманно и доброжелательно, и как нельзя более уверен в себе в душе. Далее, все то, чего мы желаем, что мы делаем, чего сами бываем причиной, поскольку мы имеем идею Бога или поскольку мы познаем Бога, я отношу к религии. Пожелание же делать добро, возникающее из того, что мы живем по руководству разума, я называю благочестием. Наконец, пожелание, по которому человек, живущий по руководству разума, стремится к тому, чтобы соединить с собой других дружбой, я называю честью, а честным называю то, что люди, живущие по руководству разума, хвалят, постыдным же, напротив, то, что враждебно возникновению дружбы. Кроме этого, я показал и то, каковы основания гражданского общества. Далее, различие между истинной добродетелью и бессилием легко понять из сказанного выше: именно, что истинная добродетель есть не что иное, как жизнь по одному руководству разума; а потому бессилие состоит только в том, что человек позволяет управлять собой вещам, которые находятся вне его, и определяется ими к тем действиям, которых требует общее устройство внешних тел, а не к тем, которых требует сама его природа, рассматриваемая лишь сама в себе. Это и есть то, что я обещал доказать в схолии положения 18 этой части и из чего следует, что закон, запрещающий убивать животных, скорее основывается на пустом суеверии и бабьем сердоболии, чем на здравом рассудке. Ибо рассудок учит, что мы для достижения своей пользы должны входить в связь с людьми, а не со зверями или вещами, природа которых отлична от природы человеческой, но что то право, которое они имеют на нас, и мы имеем на них. Даже, так как право каждого определяется душевной мощью или способностью каждого, то люди имеют гораздо большее право на животных, чем животные на людей. Впрочем, я не отрицаю того, что животные чувствуют; но я отрицаю то, что нам по этой причине непозволительно заботиться о своей пользе, пользоваться ими по своему усмотрению и поступать с ними так, как это наиболее выгодно для нас, так как они не схожи с нами по природе и аффекты их по природе отличны от человеческих аффектов. См. схол. пол. 57 части 3. Затем, остается объяснить, что такое справедливое и несправедливое, что такое грех и что, наконец, заслуга. Но об этом см. следующую схолию.
Схолия II
В приложении к первой части я обещал объяснить, что такое похвала и порицание, заслуга и грех, что справедливое и несправедливое. что касается похвалы и порицания, это я объяснил в схолии положения 29 части 3, об остальном же нужно сказать здесь. Но прежде необходимо сказать несколько слов о естественном и гражданственном состоянии человека.
Каждый существует по высшему праву природы, и вследствие того каждый по высшему праву природы делает то, что вытекает из необходимости его природы; и поэтому каждый по высшему праву природы судит о том, что добро и что зло, и по своим понятиям заботится о своей пользе (см. пол. 19 и 20 этой части), защищает себя (см. короля. 2 пол. 40 части 3) и стремится сохранить то, что любит, и разрушить то, что ненавидит (см. пол. 28 части 3). Если бы люди жили по руководству разума, то каждый пользовался бы (по короля. 1 пол. 35 этой части) этим своим правом без всякого вреда для других. Но так как они подвержены аффектами (по короля, пол. 4 этой части), которые далеко превосходят человеческую мощь или добродетель (по пол. 6 этой части), то поэтому они часто увлекаются в разные стороны (по пол. 33 этой части) и бывают враждебны друг другу (по пол. 34 этой части), нуждаясь, однако, во взаимной помощи (по схол. пол. 35 этой части). Таким образом, чтобы люди могли жить согласно и оказывать друг другу помощь, необходимо, чтобы они поступились своим естественным правом и дали друг другу взаимное уверение, что они не будут делать ничего, что может повредить другому. А каким образом это может быть, т. е. каким образом люди, необходимо подверженные аффектам (по королл. пол. 4 этой части), непостоянные и изменчивые (по пол. 33 этой части), могут не лишать друг друга спокойствия и доверять друг другу, – это следует из положения этой части и 39 положения части 3, именно, что каждый аффект может быть сдерживаем не иначе как другим аффектом, который сильнее сдерживаемого и противоположен ему, и что каждый удерживается от причинения вреда боязнью большего вреда. На этом законе может основываться общество (societas), если только оно присвоит себе принадлежащее каждому в отдельности право мстить за себя и судить о том, что добро и что зло, и общество поэтому может иметь власть предписывать общий образ жизни, издавать законы и утверждать их не разумом, который не может сдерживать аффектов (по схол. пол. 17 этой части), а угрозами. Это общество, основанное для охранения себя законами и властью, называется гражданским обществом (civitas), а те, которые находятся под защитой его права, называются гражданами. Отсюда мы ясно понимаем, что в естественном состоянии нет ничего такого, что по общему согласию было бы добро или зло, так как каждый, находящийся в естественном состоянии, заботится только своей пользе и по своим понятиям и, руководствуясь только своей пользой, решает, что добро и что зло, и никаким законом не обязывается подчиняться кому-либо, кроме себя. Поэтому-то в естественном состоянии не может быть греха; но он может быть в гражданственном состоянии, где по общему соглашению определяется, что добро и что зло, и каждый обязывается подчиняться гражданскому обществу. Итак, грех есть не что иное, как неповиновение, которое поэтому наказывается только по праву общества; и наоборот, повиновение вменяется гражданину в заслугу, так как за это самое он признается достойным пользоваться выгодами общества. Затем, в естественном состоянии никто по общему соглашению не состоит владельцем какой-нибудь вещи, и в природе нет ничего, что могло бы быть собственностью того, а не другого человека, а все принадлежит всем; и потому в естественном состоянии нельзя представить желания предоставлять каждому свое или отнимать у кого-нибудь то, что ему принадлежит, т. е. в естественном состоянии не может быть ничего, что могло бы называться справедливым или несправедливым; но это есть в гражданственном состоянии, где по общему соглашению определяется, что принадлежит одному и что – другому. Из этого следует, что справедливое и несправедливое, грех и заслуга суть внешние понятия, а не атрибуты, которые выражают природу души. Но достаточно об этом.
ПОЛОЖЕНИЕ XXXVIII
То, что располагает человеческое тело таким образом, что оно может испытывать разные впечатления или что делает его способным проявлять разные действия на внешние тела, полезно для человека, и тем полезнее, чем тело его делается вследствие того способнее испытывать разные впечатления и оказывать действие на другие тела; и наоборот, вредно то, что делает тело менее способным к этому.
Доказательство
Чем способнее к этому делается тело, тем душа становится способнее к восприятию (по пол. 14 части 2), и потому то, что располагает тело подобным образом и делает его способным к этому, необходимо есть благо или полезно (по пол. 26 и 21 этой части), и тем полезнее, чем более способным к этому делает тело, и наоборот (по тому же пол. 14 части 2 в обратном виде и по пол. 26 и 21 этой части), оно вредно, если делает тело менее способным к этому, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXXIX
То, что содействует сохранению того отношения между движением и покоем, которое существует в частях человеческого тела относительно друг друга, есть благо; и наоборот, то есть зло, что производит другое взаимное отношение движения и покоя в частях человеческого тела.
Доказательство
Человеческое тело для своего сохранения нуждается во многих других телах (по пост. 4 части 2). Но то, что составляет форму человеческого тела, состоит в том, что его части сообщают друг другу свои движения некоторым определенным образом (по опр. перед леммой 4, которое см. после пол. 13 части 2). Следовательно, то, что содействует сохранению того отношения между движением и покоем, которое существует в частях человеческого тела относительно друг друга, сохраняет форму человеческого тела и, стало быть, делает то (по пост. 3 и 6 части 2), что тело человеческое может получать разные впечатления и само может действовать на внешние тела разными способами; и поэтому (по пред. пол.) есть благо. Далее, то, что заставляет части человеческого тела принять другое отношение движения и покоя, производит (по тому же опр. части 2) то, что человеческое тело принимает другую форму, т. е. (как это ясно само собой, и об этом мы говорили в конце предисловия к этой части) что тело человеческое разрушается и, следовательно, становится совершенно не способным испытывать разные впечатления, и потому (по пред. пол.) есть зло, – что и требовалось доказать.
Схолия
Насколько это может быть вредно или полезно душе, я объясню в пятой части. А здесь нужно заметить, что под смертью тела я разумею то, когда его части располагаются таким образом, что они принимают другое взаимное отношение движения и покоя. Ибо я не отваживаюсь отрицать того, что тело, даже сохраняя свое кровообращение и все другое, от чего, как думают, зависит жизнь тела, может тем не менее принять другую, совершенно отличную от своей природу. Нет никакого основания, которое заставило бы меня утверждать, что тело умирает только тогда, когда превращается в труп; даже сам опыт убеждает, по-видимому, в другом. Действительно, иногда бывает, что человек претерпевает такие изменения, что после них едва ли можно сказать, что это тот же человек. Так, например, я слышал рассказ об одном испанском поэте, который страдал какой-то болезнью, и хотя потом выздоровел, однако до такой степени забыл свою прежнюю жизнь, что написанные им басни и трагедии не считал своими; и, конечно, его можно было считать взрослым ребенком, если бы он забыл и родной язык. А если это кажется невероятным, то что мы скажем о младенцах, природу которых человек взрослый считает до такой степени отличной от своей, что его нельзя было бы убедить в том, что он был когда-то ребенком, если бы он не делал о себе заключения по другим? Но чтобы не подавать суеверным людям причины поднимать новые вопросы, я предпочитаю оставить это нерешенным.
ПОЛОЖЕНИЕ XL
Что ведет к сообществу людей или содействует тому, чтобы люди жили согласно, то полезно, и напротив, то, что вводит в гражданское общество раздор, есть зло.
Доказательство
Ибо то, что содействует тому, чтобы люди жили согласно, вместе с тем содействует и тому, чтобы они жили по руководству разума (по пол. 35 этой части), и поэтому (по пол. 26 и 21 этой части) есть благо, и (по тому же основанию) то, напротив, есть зло, что вызывает раздоры, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XLI
Радость прямо не есть зло, но добро; печаль же, напротив, прямо есть зло.
Доказательство
Радость (по пол. 11 части 3 с его схолией) есть аффект, которым усиливается или поддерживается способность тела к деятельности; печаль же, напротив, есть аффект, который уменьшает или сдерживает способность тела к деятельности; поэтому (по пол. 38 этой части) радость есть прямо добро и проч., – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XLII
Веселость не может иметь излишества, но всегда есть добро, а, напротив, меланхолия всегда зло.
Доказательство
Веселость (см. опр. ее в схолии пол. 11 части 3) есть радость, которая, поскольку относится к телу, состоит в том, что все части тела одинаково получают впечатления, т. е. (по пол. 11 части 3) в том, что способность действия тела усиливается или поддерживается, так что все его части получают одинаковое взаимное отношение движения и покоя; и поэтому (по пол. 39 этой части) веселость всегда есть добро и не может иметь излишества. Но меланхолия (см. также опр. ее в схолии пол. 11 части 3) есть печаль, которая, поскольку относится к телу, состоит в том, что совершенно уменьшает или задерживает способность тела к деятельности; поэтому (по пол. 38 этой части) – всегда зло, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XLIII
Игривость может иметь излишество и потому быть злом; скорбь же постольку может быть добром, поскольку игривость или радость есть зло.
Доказательство
Игривость есть радость, которая, поскольку она относится к телу, состоит в том, что одна или несколько частей его испытывают больше впечатлений, чем остальные (см. опр. ее в схолии пол. 11 части 3), и сила этого аффекта может быть так велика, что берет перевес над остальными действиями тела (по пол. 6 этой части), упорно держится в нем и потому препятствует тому, чтобы тело было способно испытывать многие другие впечатления; потому игривость (по пол. 38 этой части) может быть злом. Затем, скорбь, которая, наоборот, есть печаль, рассматриваемая сама в себе, не может быть добром (по пол. 14 этой части). Но так как ее сила и возрастание определяются силой внешней причины сравнительно с нашей силой (по пол. 5 этой части), то мы можем представить бесчисленные степени и состояния силы этого аффекта (по пол. 3 этой части), и поэтому можем представить его таким, который может сдерживать игривость, чтобы она не имела излишества, и сообразно с этим (по первой части этого пол.) подействовать так, чтобы тело не сделалось менее способным; и значит, постольку этот аффект может быть добром, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XLIV
Любовь и пожелание могут иметь излишество.
Доказательство
Любовь есть радость (по опр. 6 афф.), сопровождаемая идеей внешней причины. Таким образом, – игривость (по схолии пол. 11 части 3), сопровождаемая идеей внешней причины, есть любовь; и, следовательно, любовь (по пред. пол.) может иметь излишество. Затем, пожелание бывает тем больше, чем больше аффект, из которого оно вытекает (по пол. 37 части 3). Поэтому как аффект (по пол. 6 этой части) может брать перевес над остальными действиями человека, так и пожелание, вытекающее из этого аффекта, может брать перевес над остальными пожеланиями и, следовательно, может иметь такой же излишек, какой имеет игривость, как мы это показали в предыдущем положении, – что и требовалось доказать.
Схолия
Веселость, которую мы назвали добром, легче представить, чем наблюдать. Ибо аффекты, которыми мы обуреваемся ежедневно, относятся большей частью к какой-нибудь части тела, которая преимущественно перед другими испытывает их действие, и потому аффекты как нельзя более доходят до излишества и до такой степени удерживают душу на созерцании лишь одного предмета, что она не может мыслить о других; и хотя люди подвержены весьма многим аффектам, и потому редко встречаются такие, которые всегда борются с одним и тем же аффектом, однако бывают и такие, в которых упорно держится один какой-нибудь аффект. В самом деле, мы иногда видим, что люди до такой степени испытывают на себе действие одного предмета, что, хотя он и отсутствует, они думают, однако, что имеют его перед собой; если это случается с человеком не спящим, то мы называем его бредящим или помешанным. Так же точно мы считаем помешанными тех, которые находятся в любовной горячке и день и ночь бредят только о возлюбленной или о продажной женщине, так как они обычно вызывают смех. Но когда корыстолюбец не думает ни о чем другом, кроме наживы и денег, а честолюбец, – о славе и проч., мы не считаем их бредящими, так как они бывают обычно тягостны для других и считаются достойными ненависти. Но на самом деле корыстолюбие, честолюбие, сластолюбие и проч. суть виды бреда, хотя они и не причисляются к болезням.
ПОЛОЖЕНИЕ XLV
Ненависть никогда не может быть добром.
Доказательство
Человека, которого мы ненавидим, мы стремимся уничтожить (по пол. 39 части 3), т. е. (по пол. 37 этой части) стремимся к тому, что есть зло, следовательно, и пр., – что и требовалось доказать.
Схолия
Нужно заметить, что здесь и далее под ненавистью я подразумеваю только ненависть к людям.
Королларий I
Зависть, осмеяние, презрение, гнев, месть и другие аффекты, которые относятся к ненависти или от нее происходят, составляют зло, что следует и из пол. 39 части 3 и пол. 37.
Коралларий II
Все, к чему мы стремимся, возбуждаемые ненавистью, постыдно и в гражданском обществе несправедливо. Это следует также из пол. 39 части 3 и из определений постыдного и несправедливого, которые см. в схолиях пол. 37 этой части.
Схолия II
Между осмеянием (которое в королл. 1 я называл злом) и смехом я признаю большое различие. Ибо смех, как и шутка, есть просто радость; поэтому если он не имеет излишества, есть сам по себе добро (по пол. 11 этой части). И в самом деде, разве только мрачное и печальное суеверие может запрещать веселиться. Ибо почему же более прилично утолять голод и жажду, чем прогонять меланхолию? Таково мое суждение, и так я об этом думаю. Никакое божество и никто, кроме разве что завистника, не может радоваться моему бессилию и моим неприятностям и не может вменять нам в добродетель слезы, рыдания, страх и другое в том же роде, что служит признаками бессильной души; напротив, чем большую мы испытываем радость, тем к большему приходим совершенству, т. е. тем более необходимо мы становимся участниками божественной природы. Итак, разумный человек пользуется вещами и, насколько возможно, наслаждается ими (но не до пресыщения, ибо это не значит наслаждаться). Разумный человек, говорю я, доставляет себе удовольствие умеренной и приятной пищей и питьем, равно как запахом и приятным видом зеленеющих растений, хорошей одеждой, музыкой, гимнастическими играми, зрелищами и другими подобными предметами, которыми каждый может пользоваться без всякого вреда для другого. Ибо человеческое тело слагается из многих частей различной природы, которые постоянно нуждаются в новом и разнообразном питании, чтобы все тело было равно способно ко всему, что может вытекать из его природы и, следовательно, чтобы также и душа была равно способна понимать сразу многое. Таким образом, этот порядок жизни прекрасно согласуется и с нашими принципами, и с обыкновенной практикой: поэтому он лучше, чем всякий другой, и может быть рекомендован; об этом нет необходимости говорить яснее и подробнее.
ПОЛОЖЕНИЕ XLVI
Кто живет по руководству разума, тот стремится, насколько может, отвечать на ненависть к нему, гнев, презрение другого любовью и великодушием.
Доказательство
Все аффекты ненависти составляют зло (по короля. 1 пред. пол.); поэтому кто живет по руководству разума, тот будет стремиться, насколько может, сделать так, чтобы не волноваться аффектами ненависти (по пол. 19 этой части) и, следовательно, будет стремиться к тому, чтобы и другой не претерпевал действия этих аффектов. Но ненависть усиливается от взаимной ненависти и, напротив, может быть сглажена любовью (по пол. 43 части 3), так что ненависть переходит в любовь (по пол. 44 чисти 3). Следовательно, кто живет по руководству разума, тот будет стремиться на ненависть другого и проч. отвечать любовью, т. е. великодушием (см. его определение в схол. пол. 59 части 3), – что и требовалось доказать.
Схолия
Кто старается мстить за обиды взаимной ненавистью, тот живет поистине жалким образом. А кто, напротив, старается победить ненависть любовью, тот борется радостно и безопасно; он одинаково легко противостоит как одному человеку, так и многим, и менее всего нуждается в помощи счастья. Те, которых он побеждает, уступают ему с радостью не вследствие недостатка, а вследствие возвышения сил. Все это до такой степени ясно вытекает уже из одних только определений любви и разума, что нет надобности доказывать то же самое в отдельности.
ПОЛОЖЕНИЕ XLVII
Аффекты надежды и страха сами по себе не могут быть хороши.
Доказательство
Аффекты надежды и страха не бывают без печали. Ибо страх есть (по 13 опр. афф.) печаль, и надежда (см. объяснение 12 и 13 опр. афф.) не может быть без страха. И потому (по пол. 41 этой части) эти аффекты сами по себе не могут быть хороши, но лишь поскольку они могут сдерживать излишества радости (по пол. 43 этой части), – что и требовалось доказать.
Схолия
К этому присоединяется еще то, что эти аффекты указывают на недостаток познания и на бессилие души; и по этой причине также чувство безопасности, отчаяние, удовольствие и угрызение совести суть признаки бессилия души. Ибо хотя уверенность и удовольствие суть аффекты радости, однако они предполагают предшествующую им печаль, именно надежду и страх. Итак, чем больше мы стремимся жить по руководству разума, тем более мы стараемся менее зависеть от надежды, освободиться от страха, властвовать над фортуной, насколько можем, и направлять свои действия по определенному совету разума.
ПОЛОЖЕНИЕ XLVIII
Аффекты превознесения и пренебрежения всегда дурны.
Доказательство
Ибо эти аффекты (по 21 и 22 опр. афф.) противодействуют разуму; поэтому (по пол. 26 и 27 этой части) составляют зло, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XLIX
Превознесение легко может сделать гордым того, кого превозносят.
Доказательство
Если мы видим, что кто-нибудь из любви к нам имеет о нас преувеличенное мнение, то легко станем тщеславными (по схол. пол. 41 части 3), другими словами, будем испытывать радость (по 30 опр. афф.) и легко поверим (по пол. 25 части 3) тому хорошему, что говорят о нас. И поэтому из любви к себе мы будем иметь преувеличенное мнение о себе, т. е. (по 28 опр. афф.) легко загордимся, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ L
Сострадание в человеке, который живет по руководству разума, есть само по себе зло и бесполезно.
Доказательство
Ибо сострадание (по 18 опр. афф.) есть печаль, и отсюда (по пол. 14 этой части) оно есть зло. Добро же, которое вытекает из него, именно то, что мы стремимся освободить от бедствия человека, которому мы сострадаем (по королл. 3 пол. 27 части 3); мы желаем поступать только по предписанию разума (по пол. 37 этой части), и вообще по одному лишь предписанию разума мы можем делать что-нибудь, о чем мы наверняка знаем, что оно добро (по пол. 27 этой части). И поэтому сострадание в человеке, который живет по руководству разума, есть само по себе зло и бесполезно, – что и требовалось доказать.
Королларий
Отсюда следует, что человек, живущий по руководству разума, стремится, насколько может, сделать так, чтобы его не коснулось сострадание.
Схолия
Кто верно знает, что все вытекает из необходимости божественной природы и совершается по вечным законам и правилам природы, тот, конечно, не найдет ничего такого, что было бы достойно ненависти, насмешки или презрения. И не будет чувствовать сострадания ни к кому, но, насколько возможно для человеческой добродетели, будет стремиться поступать хорошо, как говорят, и быть радостным. К этому присоединяется и то, что кто легко поддается аффекту сострадания и сочувствует бедствию и слезам другого, тот часто делает нечто такое, в чем сам впоследствии раскаивается, как потому, что мы по аффекту не делаем ничего такого, о чем мы наверняка знаем, что оно добро, так и потому, что мы легко вводимся в заблуждение ложными слезами. Но я здесь прямо говорю о человеке, который живет по руководству разума, ибо тот, кто не побуждается ни разумом, ни состраданием к тому, чтобы помогать другим, справедливо называется бесчеловечным, так как он (по пол. 27 части 3) представляется не похожим на человека.
ПОЛОЖЕНИЕ LI
Благорасположение не противно разуму, но может быть согласно с ним и происходить из него.
Доказательство
Ибо благорасположение есть любовь к тому, кто делает добро другому (по 19 опр. афф.). И поэтому оно может относиться к душе, поскольку она называется действующей (по пол. 59 части 3), т. е. (по пол. 3 части 3) поскольку понимает; а отсюда оно согласно с разумом, и проч., – что и требовалось доказать.
Другое доказательство
Кто живет по руководству разума, тот и другому хочет того добра, которого желает для себя (по пол. 37 этой части). Поэтому при виде того, как кто-нибудь делает добро другому, поощряется и его стремление к деланию добра, т. е. (по пол. 11 части 3) он будет радоваться, и это (по предположению) в сопровождении идеи того, кто делает добро другому; а отсюда (по 19 опр. афф.) он чувствует благорасположение к нему, – что и требовалось доказать.
Схолия
Негодование, как оно определяется нами (см. 20 опр. афф), необходимо есть зло (по пол. 45 этой части). Но нужно заметить, что когда верховная власть, побуждаемая желанием обеспечить спокойствие, наказывает гражданина, причинившего обиду другому, то я не говорю, что она негодует на гражданина, так как она наказывает гражданина, не будучи побуждаема ненавистью погубить его, но движимая чувством долга.
ПОЛОЖЕНИЕ LII
Довольство собой может проистекать из разума, и толь– ко то довольство, которое проистекает из разума, есть высшее довольство, которое может существовать.
Доказательство
Довольство собой есть радость, возникающая оттого, что человек представляет себе себя самого и свою способность к деятельности (по 25 опр. афф.). Но истинная способность к деятельности у человека или добродетель есть сам разум (по пол. 3 части 3), который человек созерцает ясно и отчетливо (по пол. 40 и 43 части 2). Следовательно, довольство собой вытекает из разума. Далее, человек, когда он созерцает самого себя, воспринимает ясно, отчетливо или полно только то, что вытекает из его способности к деятельности (по опр. 2 части 3), т. е. (по пол. 3 части 3) что вытекает из его способности понимания. Поэтому высшее довольство собой, какое только может быть, возникает лишь из этого созерцания себя, – что и требовалось доказать.
Схолия
Действительно, довольство собой есть самое высшее, чего мы можем ожидать. Ибо (как мы показали в пол. 25) никто не стремится сохранить свое бытие для какой-нибудь цели; и так как это довольство собой более и более поддерживается и усиливается похвалами (по королл. пол. 53 части 3) и наоборот, более и более смущается порицанием (по королл. 1 пол. 55 части 3), то поэтому мы более всего руководимся славой и вряд ли можем выносить жизнь с позором.
ПОЛОЖЕНИЕ LIII
Смирение (униженность) не есть добродетель, или не происходит из разума.
Доказательство
Смирение есть печаль, происходящая от того, что человек созерцает свое бессилие (по 26 опр. афф.). Но поскольку человек познает себя истинным разумом, постольку он предполагается понимающим свою сущность, т. е. (по пол. 7 части 3) свою силу. Поэтому если человек, созерцая себя, замечает какое-нибудь бессилие, то это происходит не от того, что он понимает себя, но (как мы показали в пол. 55 части 3) от того, что ограничивается его способность к деятельности. Если же мы предположим, что человек познает свое бессилие из того, что узнает что-нибудь сильнее себя и познанием этого определяет свою способность к деятельности, то мы ничего другого не представляем себе, кроме того, что человек отчетливо понимает самого себя (по пол. 2 этой части), чем его способность к деятельности поддерживается. Поэтому смирение или печаль, исходящая из того, что человек созерцает свое бессилие, возникает не из истинного созерцания или разума и есть не добродетель, а страсть, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ LIV
Раскаяние не есть добродетель, другими словами, не про– исходит из разума, но тот, кто раскаивается в сделанном, вдвойне жалок или бессилен.
Доказательство
Первая часть этого положения доказывается так же, как предыдущее положение. Вторая же часть следует из определения этого аффекта (см. опр. 27 афф.). Ибо человек сначала поддается превратному пожеланию, а потом печали.
Схолия
Так как люди редко живут по предписанию разума, то эти два аффекта, именно смирение и раскаяние, а кроме них надежда и страх, приносят больше пользы, чем вреда, и поэтому уж если грешить, то лучше грешить в этом направлении. Ибо если бы бессильные духом люди все были одинаково горды, то они ничего не стыдились бы и ничего не боялись бы, чем могли бы быть обузданы и связаны. Чернь страшна, если сама не имеет страха. Поэтому нет ничего удивительного, что пророки, имевшие в виду пользу не немногих, а всех, особенно проповедовали смирение, покаяние и благоговение. И действительно, людей, подверженных этим аффектам, гораздо легче, чем других, довести до того, чтобы они, наконец, жили по руководству разума, т. е. чтобы они были свободны и наслаждались жизнью блаженных.
ПОЛОЖЕНИЕ LV
Величайшая гордость или самоуничижение есть величайшее незнание себя.
Доказательство
Это следует из 28 и 39 опр. афф.
ПОЛОЖЕНИЕ LVI
Величайшая гордость или самоуничижение указывают на величайшее бессилие души.
Доказательство
Первое основание добродетели состоит в сохранении своего существования (по королл. пол. 22 этой части), и притом по руководству разума (по пол. 24 этой части). Итак, кто не знает самого себя, тот не знает основания всех добродетелей и, следовательно, не знает никаких добродетелей. Затем, действовать добродетельно значит не что иное, как действовать по руководству разума (по пол. 24 части 2), и кто действует по руководству разума, необходимо должен знать, что он действует по руководству разума (по пол. 43 части 2). Кто, таким образом, не знает самого себя и, следовательно (как мы только что показали), не знает никаких добродетелей, тот наименее действует добродетельно, т. е. (как следует из опр. 8 этой части) наиболее бессилен духом; и потому (по пред. пол.) величайшая гордость или самоуничижение указывает на величайшее бессилие духа, – что и требовалось доказать.
Королларий
Из этого яснейшим образом следует, что гордые и самоуничиженные наиболее подвержены аффектам.
Схолия
Впрочем, самоуничижение легче можно исправить, чем гордость, потому что последняя есть аффект радости, а первая – аффект печали; и потому (по пол. 18 этой части) последняя сильнее первой.
ПОЛОЖЕНИЕ LVII
Гордый любит присутствие прихлебателей или льстецов, а присутствие благородно мыслящих ненавидит.
Доказательство
Гордость есть радость, происходящая от того, что человек имеет о себе преувеличенное мнение (по 28 и 6 опр. афф.), и это мнение гордый человек будет стремиться, сколько возможно, поддерживать (см. схол. пол. 13 части 3). И потому гордецы любят присутствие прихлебателей или льстецов (определения их я пропустил, так как они слишком известны) и избегают людей благородно мыслящих, которые думают о них как следует, – что и требовалось доказать.
Схолия
Было бы слишком долго перечислять здесь все отрицательные стороны гордости, потому что гордые подвержены всем аффектам, но менее всего – аффектам любви и милосердия. Но здесь не следует умолчать о том, что гордым называется также и тот, кто о других думает меньше надлежащего, и в этом смысле гордость следует определить так, что она есть радость, происходящая из ложного мнения, по которому человек считает себя выше других. А в противоположность гордости самоуничижение следует определить так, что оно есть печаль, происходящая из ложного мнения, по которому человек считает себя ниже других. Приняв это, мы легко поймем, что гордый необходимо бывает завистлив (см. схол. пол. 55 части 3) и всего более ненавидит тех, которых много хвалят за добродетели, с трудом сдерживает свою ненависть, которую они хотят побудить любовью и благодеянием (см. схол. пол. 41 части 3), и ему доставляет удовольствие присутствие только тех, которые подлаживаются под его бессильный дух и из дурака делают его сумасшедшим. Хотя самоуничижение противоположно гордости, однако же самоуничиженный весьма близок к гордому Ибо так как его печаль происходит от того, что он о своем бессилии судит по силе или добродетели других, то эта печаль облегчится, т. е. он будет радоваться, если его воображение будет занято созерцанием недостатков других, откуда и произошла пословица: утешение для несчастных – иметь товарищей по несчастью; и наоборот, он тем больше будет печалиться, чем больше будет считать себя ниже других. Из этого следует, что никакие люди настолько не склонны к зависти, как люди само– уничиженные, что они особенно стараются наблюдать человеческие действия больше для порицания, чем для исправления их, хвалят только самоуничижение и похваляются им, но так, чтобы они все-таки казались самоуничиженными. И это вытекает из аффекта столь же необходимо, как из природы треугольника вытекает, что три его угла равны двум прямым. А я уже сказал, что эти и подобные аффекты я называю злом, поскольку я имею в виду лишь человеческую пользу. Но законы природы относятся к общему порядку природы, часть которой составляет человек; это я хотел заметить здесь мимоходом для того, чтобы кто-нибудь не подумал, что я здесь рассказываю о пороках и абсурдных поступках людей, а не хочу показать природу и свойства вещей. Ибо, как я сказал в предисловии к третьей части, я рассматриваю человеческие аффекты и их свойства совершенно так же, как и все другие естественные вещи. И действительно, человеческие аффекты свидетельствуют если не о человеческой силе, то о силе и искусстве природы не менее, чем многое другое, чему мы удивляемся и созерцание чего доставляет нам удовольствие. Затем, я продолжаю указывать в аффектах то, что приносит людям пользу или что приносит им вред.
ПОЛОЖЕНИЕ LVIII
Слава не противна разуму, но может происходить от него.
Доказательство
Это следует из 30 опр. афф. и из определения честности, которое см. в схолии 1 пол. 37 этой части.
Схолия
То, что называется пустой славой, есть довольство собой, которое поддерживается только мнением толпы, и когда это мнение перестает существовать, то прекращается и довольство собой, т. е. (по схолии пол. 52 этой части) высшее благо, которое любит каждый. От этого происходит, что человек, который чванится мнением толпы, ежедневно с тревожным беспокойством хлопочет, делает, пробует делать так, чтобы сохранить свою славу. Ибо толпа изменчива и непостоянна, и потому слава у нее скоро изглаживается, если ее не поддерживать. К тому же, так как все желают снискать одобрение толпы, каждый легко стесняет славу другого, а отсюда, так как дело здесь идет о том, что считается высшим благом, появляется горячее желание взаимно подавлять друг друга каким бы то ни было способом, и кто наконец выходит победителем, тот более хвалится тем, что повредил другому, чем тем, что принес пользу себе. Таким образом, это довольство собой или эта слава на самом деле пуста, так как она вовсе не слава.
Что нужно заметить о стыде, то легко понять из того, что мы сказали о милосердии и раскаянии. Я прибавлю только то, что подобно состраданию и стыд, хотя и не есть добродетель, все– таки есть добро, так как он показывает, что у человека, чувствующего стыд, есть пожелание жить честно; все равно как боль, которая называется добром постольку, поскольку показывает, что поврежденная часть еще не сгнила. Поэтому хотя человек, стыдящийся какого-нибудь проступка, действительно печален, однако он совершеннее того бесстыдного человека, который не имеет никакого пожелания жить честно.
Вот то, что я хотел заметить об аффектах радости и печали. Что же касается пожеланий, то они бывают добром или злом, судя по тому, происходят ли они из добрых или дурных аффектов. Но на самом деле все они, поскольку возникают в нас из аффектов, которые суть страсти, слепы (как это легко понять из того, что мы сказали в схолии пол. 44 этой части), и они были бы без всякого употребления, если бы людей легко было довести до того, чтобы они жили только по предписаниям разума, как я в немногих словах покажу.
ПОЛОЖЕНИЕ LIX
Ко всем действиям, к которыми мы определяемся аффектом, составляющим страсть, мы можем определяться также и без него, одним разумом.
Доказательство
Действовать по разуму – значит не что иное (по пол. 3 и опр. 2 части 3), как делать то, что вытекает из необходимости нашей природы, рассматриваемой сама в себе. Но печаль есть зло постольку, поскольку она уменьшает или задерживает эту способность к деятельности (по пол. 41 этой части). Следовательно, этот аффект не может определить нас ни к какому действию, которого мы не могли бы сделать, если бы руководились разумом. Кроме того, радость лишь постольку есть зло, поскольку она препятствует тому, чтобы человек был способен к деятельности (по пол. 41 и 43 этой части); а поэтому мы и тут не можем определяться ни к какому действию, какого мы не могли бы сделать, если бы руководствовались разумом. Наконец, поскольку радость есть добро, постольку она согласна с разумом (ибо она состоит в том, что усиливается или поддерживается способность деятельности человека), и бывает страстью, лишь поскольку способность к деятельности человека не увеличивается до такой степени, чтобы он вполне понимал себя и свои действия (по пол. 3 части 3 с его схол.). Поэтому если бы человек, испытывающий радость, доходил до такого совершенства, чтоб мог вполне понимать себя и свои действия, то он был бы способен и даже еще способнее к таким действиям, к которым он определяется уже аффектами, составляющими страсти. Но все аффекты относятся к радости, печали или пожеланию (см. объяснение 4 опр. афф.), а пожелание (по 1 опр. афф.) есть не что иное, как само стремление к деятельности. Следовательно, ко всем действиям, к которым мы определяемся аффектом, составляющим страсть, мы можем определяться и без него, одним только разумом, – что и требовалось доказать.
Иначе
Всякое действие называется плохим постольку, поскольку оно возникает из того, что мы испытываем ненависть или какой-нибудь другой дурной аффект (по короля, пол. 45 этой части). Но никакое действие не может быть ни хорошим, ни плохим, если его рассматривать само в себе (как мы показали в предисловии к этой части), но одно и то же действие бывает то хорошим, то дурным. Следовательно, к тому же самому действию, которое теперь плохо или которое вытекает из какого-нибудь дурного аффекта, мы можем быть приведены и разумом (по пол. 19 этой части), – что и требовалось доказать.
Схолия
Это лучше можно пояснить примером. Например, действие нанесения удара, рассматриваемое как физическое действие, когда мы обращаем внимание только на то, что человек поднимает руку, сжимает кулак и сообщает всей руке быстрое движение вниз, есть хорошее действие, которое объясняется устройством человеческого тела. Таким образом, если человек, движимый гневом или ненавистью, определяется к сжатию кулака или к движению руки, то это, как мы показали во второй части, происходит от того, что одно и то же действие может соединяться со всякими образами вещей; поэтому мы можем определяться к одному и тому же действию образами как тех вещей, которые мы понимали смутно, так и тех, которые представляем ясно и отчетливо. Из этого следует, что всякое пожелание, происходящее из аффекта, составляющего страсть, не имело бы никакого употребления, если бы люди могли руководствоваться разумом. Посмотрим теперь, почему пожелание, происходящее из аффекта, составляющего страсть, мы называем слепым.
ПОЛОЖЕНИЕ LX
Пожелание, происходящее из радости или печали, которая относится к одной или нескольким, но не ко всем частям тела, не имеет в виду пользы всего человека.
Доказательство
Предположим, например, что часть тела А так окрепла от влияния внешней причины, что взяла перевес над остальными частями (по пол. 6 этой части). Эта часть не будет стремиться терять свои силы для того, чтобы остальные части тела могли производить свои отправления, ибо в таком случае она должна была бы иметь силу или способность терять свои силы, что (по пол. 6 части 3) абсурдно. Итак, эта часть, а следовательно (по пол. 7 и 12 части 3) и душа, будет стремиться сохранить такое состояние; а потому пожелание, происходящее из такого аффекта радости, не заботится о целом. Если же мы, напротив, предположим, что часть А стеснена и вследствие этого другие части берут перевес над ней, то таким же образом можно доказать, что и пожелание, возникающее из печали, не заботится о целом, – что и требовалось доказать.
Схолия
Так как радость большей частью (по схол. пол. 44 этой части) относится к одной какой-нибудь части тела, то мы большей частью заботимся о сохранении своего существования, не принимая в расчет общего нашего здоровья. К этому присоединяется еще и то, что пожелания, особенно сильно овладевающие нами (по королл. пол. 9 этой части), имеют в виду только настоящее время, но не будущее.
ПОЛОЖЕНИЕ LXI
Пожелание, происходящее из разума, не может иметь излишества.
Доказательство
Пожелание (по 1 опр. афф.), рассматриваемое безотносительно, есть сама сущность человека, поскольку она представляется определенной к какому-нибудь действию каким бы го ни было образом. Поэтому пожелание, которое происходит из разума, т. е. (по пол. 3 части 3) которое возникает в нас, поскольку мы действуем, есть сама сущность или природа человека, поскольку она представляется определенной делать то, что вполне понимается только посредством сущности человека (по опр. 2 части 3). Таким образом, если бы это пожелание могло иметь излишество, то, значит, и человеческая природа, рассматриваемая сама по себе, мота бы превышать сама себя или делать более, чем сколько для нее возможно, что есть очевидное противоречие. А потому это пожелание не может иметь излишества, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ LXII
Когда душа представляет себе вещи по предписанию разума, то она испытывает одинаковое впечатление, будет ли то идея вещи будущей или прошедшей, или настоящей.
Доказательство
Все то, что душа представляет себе по руководству разума, она представляет под одной и той же формой вечности или необходимости (по короля. 2 пол. 44 части 2) и испытывает впечатление одинаковой уверенности (по пол. 43 части 2 и его схолии). Поэтому, будет ли то идея вещи будущей или прошедшей, или настоящей, душа представляет себе вещь с одинаковой необходимостью и испытывает одинаковую уверенность, или, будет ли то идея вещи будущей или прошедшей, или настоящей, она будет тем не менее одинаково истинна* (по пол. 41 части 2), т. е. (по опр. 4 части 2) будет всегда иметь одни и те же свойства полной идеи. Поэтому, когда душа представляет себе вещи по предписанию разума, она получает одинаковое впечатление, будет ли то идея вещи будущей или прошедшей, или настоящей, – что и требовалось доказать.
Схолия
Если бы мы о продолжительности вещей могли иметь полное познание и могли бы определить разумом время их существования, то мы с одинаковым аффектом созерцали бы вещи будущие и настоящие, и к добру, которое душа представляет будущим, она стремилась бы так же, как и к добру настоящему и, следовательно, необходимо пренебрегала бы настоящим меньшим добром в видах большего добра будущего и наименее стремилась бы к тому, что в настоящем было бы добром, но могло бы быть причиной какого-нибудь будущего зла, как мы это скоро докажем. Но о продолжительности вещей (по пол. 31 части 2) мы можем иметь лишь очень неполное познание, а время существования вещей мы (по схол. пол. 44 части 2) определяем одним только воображением, которое получает неодинаковое впечатление от образа вещи настоящей и от образа вещи будущей; отсюда и происходит, что истинное познание добра и зла, какое мы имеем, есть лишь отвлеченное или общее, и наше суждение, которое мы делаем о порядке вещей и связи причин, чтобы иметь возможность определить, что для нас в настоящем добро или зло, есть более воображаемое, чем реальное. А поэтому не удивительно, что пожелание, происходящее от познания добра и зла, поскольку оно относится к будущему, легко может быть побеждено пожеланием, относящимся к вещам, которые приятны в настоящем, о чем см. Положение 16 этой части.
ПОЛОЖЕНИЕ LXIII
Кто руководствуется страхом и делает добро, чтобы избежать зла, тот не руководится разумом.
Доказательство
Все аффекты, относящиеся к душе, поскольку она действует, т. е. (по пол. 3 части 3) относящиеся к разуму, не могут быть не чем иным, как только аффектами радости и пожелания (по пол. 59 части 3); а потому (по 13 опред. афф.) кто руководится страхом и делает добро из боязни зла, тот не руководится разумом, – что и требовалось доказать.
Схолия
Суеверные люди, которые больше умеют порицать пороки, чем учить добродетелям, и которые стараются не руководить людей разумом, но так держать их в страхе, чтобы они скорее избегали зла, чем любили добродетель, стремятся достигнуть этим только того, чтобы и остальные люди были так же жалки, как и они сами; и поэтому не удивительно, что они большей частью тягостны и ненавистны людям.
Королларий
Через пожелание, которое происходит из разума, мы прямо следуем добру и косвенно избегаем зла.
Доказательство
Ибо пожелание, происходящее из разума, может происходить только из аффекта радости, которая не есть страсть (по пол. 59 части 3), т. е. из радости, которая не может иметь излишества (по пол. 61 этой части), а не из печали. И потому это пожелание (по пол. 8 этой части) происходит из познания добра, а не зла. Таким образом, под руководством разума мы прямо стремимся к добру и лишь постольку избегаем зла, – что и требовалось доказать.
Схолия
Этот королларий может быть объяснен примером больного и здорового. Больной, боясь смерти, принимает то, что ему противно; здоровый же получает удовольствие от пищи и таким образом пользуется своей жизнью, но гораздо лучше, чем если бы он боялся смерти и желал бы прямо избежать ее. Так судья, осуждающий виновного на смерть не по ненависти, гневу и проч., но по одной любви к общественному благу, руководствуется одним разумом.
ПОЛОЖЕНИЕ LXIV
Познание зла есть неполное познание.
Доказательство
Познание зла (по пол. 8 этой части) есть сама печаль, поскольку мы сознаем ее. Печаль же есть переход к меньшему совершенству (по 3 опр. афф.) и потому она не может быть понятна из самой сущности человека (по пол. 6 и 7 части 3). Значит, она (по опр. 2 части 3) есть страсть, которая (по пол. 3 части 3) зависит от неполных идей, и, следовательно (по пол. 29 части 2), познание ее, именно познание зла, неполно, – что и требовалось доказать.
Королларий
Отсюда следует; что если бы человеческая душа имела лишь полные идеи, она не могла бы составить себе никакого понятия о зле.
ПОЛОЖЕНИЕ LXV
По руководству разума мы из двух благ будем следовать большему, а из двух зол меньшему.
Доказательство
Благо, мешающее нам пользоваться большим благом, есть на деле зло; ибо мы приписываем вещам добро и зло (как мы показали в предисловии к этой части), когда сравниваем их между собой, а (на таком же основании) меньшее зло на самом деле есть добро. Поэтому (по короля, пред. пол.) по руководству разума мы будем стремиться только к большему благу и меньшему злу, – что и требовалось доказать.
Королларий
По руководству разума мы будем следовать меньшему злу для большего блага и пренебрегать меньшим благом, которое служит причиной большего зла. Ибо зло, которое здесь называется меньшим, на деле есть добро, а добро, наоборот, зло. Поэтому (по королларию пол. 63) мы будем желать первого и пренебрегать последним, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ LXVI
По руководству разума мы будем стремиться к будущему большему благу вместо меньшего и к настоящему меньшему злу вместо будущего большего.
Доказательство
Если бы душа могла иметь полное познание о будущей вещи, то она и к будущей вещи возбуждалась бы таким же аффектом, каким возбуждается к настоящей (по пол. 62 этой части). Поэтому, поскольку мы имеем в виду сам разум, как мы и предполагаем себя поступающими в этом положении, вещь будет одна и та же, предполагается ли она большим добром или злом будущим или настоящим. Отсюда мы будем стремиться (по пол. 65 этой части) к большему будущему благу вместо настоящего меньшего и проч., – что и требовалось доказать.
Королларий
По руководству разума мы будем стремиться к меньшему настоящему злу, которое служит причиной большего будущего добра, и будем пренебрегать меньшим настоящим добром, которое служит причиной большего будущего зла. Этот королларий так относится к предыдущему положению, как королларий положения 65 к самому 65 положению.
Схолия
Итак, если мы сличим это с тем, что мы показали в этой части до 18 положения относительно силы аффектов, то легко увидим, чем отличается человек, руководящийся аффектом или мнением, от человека, руководящегося разумом. Первый, желает он этого или не желает, делает то, чего вовсе не знает, второй же сообразуется только с самим собой и делает только то, что он считает в жизни первым, и чего поэтому он наиболее желает. И потому первого я называю рабом, а второго свободным; о характере и об образе жизни этого последнего нужно сказать еще кое-что.
ПОЛОЖЕНИЕ LXVII
Свободный человек ни о чем так мало не думает, как о смерти, и его мудрость есть размышление не о смерти, а о жизни.
Доказательство
Человек свободный, т. е. живущий только по предписанию разума, не руководится страхом смерти (по пол. 63 этой части), но прямо желает добра (по королл. того же пол.), т. е. (по пол. 24 этой части) желает жить, действовать и сохранять свое существование на основании искания собственной пользы, и потому он ни о чем так мало не думает, как о смерти, но его мудрость есть размышление о жизни, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ LXVIII
Если бы люди рождались свободными, то не могли бы составить себе понятия о добре и зле, пока оставались бы свободными.
Доказательство
Я называю свободным того, кто руководится только разумом. Итак, кто рождается свободным и остается свободным, тот имеет только полные идеи и поэтому не может составить никакого понятия о зле (по короля, пол. 64 этой части), а следовательно (ибо добро и зло соотносительны) и о добре, – что и требовалось доказать.
Схолия
Что предположение этого положения ложно и может быть понято не иначе как лишь постольку, поскольку мы имеем в виду одну человеческую природу или, лучше, Бога, не поскольку он бесконечен, а поскольку есть лишь причина человеческого существования, – это видно из 4 положения этой части. Это, как и другое, что мы уже доказали, по-видимому, указывается Моисеем в его истории первого человека. Ибо в ней не представляется никакое другое могущество Божие, как то, которым он создал человека, т. е. могущество, по которому он заботился лишь о пользе человека. И соответственно этому там повествуется, что Бог запретил свободному человеку вкушать от древа познания добра и зла и что как только он вкусит от него, сразу же станет бояться смерти больше, чем желать жить. Затем, когда человек нашел жену, которая была совершенно согласна с его природой, то признал, что в природе нет ничего, что было бы для него полезнее, чем она; но когда он подумал, что животные подобны ему, он стал подражать их аффектам (см. пол. 27 части 3) и потерял свою свободу, которую впоследствии восстановили патриархи, руководимые духом Христа, т. е. идеи Бога, от которой одной зависит то, что человек бывает свободным и что он и другим желает того же добра, какого хочет для себя, как мы доказали выше (по пол. 37 этой части).
ПОЛОЖЕНИЕ LXIX
Сила души свободного человека является равно великой как в избежании, так и в преодолении опасностей.
Доказательство
Аффект может быть задержан или уничтожен не иначе как аффектом сильнейшим и противоположным задерживаемому (по пол. 7 этой части). Но слепая отвага и страх суть аффекты, которые можно представить равно великими (по пол. 5 и 3 этой части). Следовательно, одинаково великая сила души или храбрость (см. опр. ее в схолии пол. 59 части 3) требуется для отваги, как и для обуздания страха, т. е. (по опр. 40 и 41 афф.) свободный человек с той же силой души отклоняет опасности, с какой пытается преодолеть их, – что и требовалось доказать.
Королларий
Таким образом, свободный человек одинаково руководится мужеством как в своевременном бегстве, так и в битве; или свободный человек с тем же мужеством или присутствием духа выбирает бегство, с каким и сражение.
Схолия
Чтб такое мужество, и что я разумею под ним, – это я объяснил в схолии пол. 59 части 3. Под опасностью же я подразумеваю все то, что может быть причиной какого-нибудь зла, именно печали, ненависти, раздора и проч.
ПОЛОЖЕНИЕ LXX
Свободный человек, живущий между невеждами, старается, насколько может, отклонять их благодеяния.
Доказательство
Каждый по своему уму судит о том, что такое добро (см. схол. пол. 39 части 3). Таким образом, невежественный человек, оказывающий кому-нибудь благодеяние, будет ценить это благодеяние по своему уму, и если он видит, что его не так много ценит тот, кому оно оказано, то он будет печалиться (по пол. 42 части 3). Но свободный человек старается привязать к себе остальных людей дружбой (по пол. 37 этой части) и не оплачивает людям подобными благодеяниями по их аффекту, но желает себя и других руководить свободным суждением разума и стремится делать только то, что сам считает первым. Следовательно, свободный человек, чтобы не вызывать ненависти у невежественных людей и чтобы не повиноваться их влечениям, а одному разуму, будет стараться, насколько может, отклонять их благодеяния, – что и требовалось доказать.
Схолия
Я говорю насколько может. Ибо хотя люди и невежественны, но они все-таки люди, которые в нужде могут оказать человеческую помощь, лучше которой ничего не может быть; а потому часто случается, что необходимо бывает принимать их благодеяния и, следовательно, благодарить их согласно с их понятиями. К этому присоединяется еще то, что, даже отклоняя их благодеяния, нужно наблюдать осторожность, чтобы не показалось, будто мы презираем их или по скупости боимся отплаты, и, таким образом, чтобы, избегая их ненависти, нам тем самым не оскорбить их. Поэтому при отклонении благодеяний нужно иметь в виду пользу и честь.
ПОЛОЖЕНИЕ LXXI
Только свободные люди бывают друг другу наиболее благодарны.
Доказательство
Только свободные люди наиболее полезны друг другу, взаимно соединяются теснейшими узами дружбы (по пол. 35 и 1 его королл.) и стремятся делать друг другу благодеяния с одинаковым усердием любви (по пол. 37 этой части). Поэтому (по 34 опр. афф.) только свободные люди бывают друг другу наиболее благодарны, – что и требовалось доказать.
Схолия
Благодарность, которую питают друг к другу люди, руководящиеся слепыми пожеланиями, есть скорее торг или хитрость, чем благодарность. Далее, неблагодарность не есть аффект. Однако же неблагодарность постыдна, потому что она большей частью показывает, что человек находится под влиянием чрезмерной ненависти, гнева, гордости или корыстолюбия и проч. Ибо того, кто по глупости не умеет отплачивать за подарки, нельзя назвать неблагодарным, а тем менее – того, кого подарки продажной женщины не соблазняют развратничать с ней или подарки вора не заставляют скрывать его воровство, или еще кого-нибудь в этом роде. Напротив, такой человек показывает, что у него твердый дух, которого никакими подарками нельзя подкупить на что-нибудь гибельное для него или для всех.
ПОЛОЖЕНИЕ LXXII
Свободный человек никогда не действует со злым умыслом, но всегда действует с прямодушием.
Доказательство
Если бы свободный человек, поскольку он свободен, делал что-нибудь со злым умыслом, то он делал бы это по предписанию разума (ибо только в таком случае мы называем его свободным); поэтому действовать со злым умыслом было бы добродетелью (по пол. 24 этой части), и следовательно (по тому же пол.), каждому для сохранения своего существования было бы лучше действовать со злым умыслом, т. е. (как это ясно само собой) для людей было бы гораздо лучше соглашаться между собой только на словах, а на деле противодействовать друг другу, – что (по короля, пол. 31 этой части) абсурдно. Следовательно, свободный человек и проч., – что и требовалось доказать.
Схолия
Если бы предложено было такое возражение: «Если человек посредством вероломства может избавиться от опасности немедленной смерти, неужели разум не внушает ему, чтобы он для сохранения своего существования сделался вероломным?», то на него нужно отвечать таким образом: если бы разум посоветовал это, то, значит, он советует это также всем людям, и поэтому разум вообще советует людям, чтобы они вступали между собой в договоры, соединяли свои силы и имели общие права только со злым умыслом, т. е. чтоб они на самом деле не имели общих прав, – что абсурдно.
ПОЛОЖЕНИЕ LXXIII
Человек, руководящийся разумом, более свободен в гражданском обществе, где он живет сообразно с общими постановлениями, чем в уединении, где он повинуется только одному себе.
Доказательство
Человек, руководящийся разумом, повинуется не по страху (по пол. 63 этой части), но поскольку он стремится сохранять свое существование по предписанию разума, т. е. (по схол. пол. 66 этой части) стремится жить свободно, сообразоваться с общей жизнью и пользой (по пол. 37 этой части), и следовательно (как мы показали в схол. 2 пол. 37 этой части), желает жить согласно с общими постановлениями гражданского общества. Следовательно, человек, руководящийся разумом, чтобы жить свободнее, желает соблюдать общие права гражданского общества, – что и требовалось доказать.
Схолия
Это и подобное, что мы показали об истинной свободе человека, относится к храбрости, т. е. (по схол. пол. 59 части 3) к мужеству и великодушию. И я не считаю необходимым доказывать здесь отдельно все свойства мужества и еще менее – то, что мужественный человек ни к кому не питает ненависти, ни на кого не гневается, никому не завидует, не приходит в негодование, никем не пренебрегает и нисколько не гордится. Ибо это и многое, что относится к истинной жизни и религии, легко выясняется из положений 37 и 46 этой части, именно, что ненависть нужно побеждать любовью, и что каждый, руководящийся разумом, желает и другим того добра, какого хочет для себя. К этому присоединяется еще то, на что мы указали в схолии положения 50 этой части и в других местах, именно, что мужественный человек прежде всего имеет в виду то, что все вытекает из необходимости божественной природы, и отсюда все, что он считает тягостным и злым и что, кроме того, кажется нечестивым, ужасным, несправедливым и постыдным, происходит оттого, что он представляет себе вещи в беспорядочном, изуродованном и спутанном виде; и по этой причине он прежде всего старается понимать вещи как они есть в себе и устранять препятствия к истинному познанию, каковы: ненависть, гнев, зависть, осмеяние, гордость и остальное в этом роде, что мы отметили выше; а потому он, как мы сказали, стремится, насколько может, хорошо поступать и радоваться. Но до чего может простираться человеческая способность в достижении этого и что для нее возможно, – это я покажу в следующей части.
Приложение
Сказанное мной в этой части о разумном образе жизни расположено не так, чтобы могло быть охвачено одним взглядом, а было при доказательстве разбросано сообразно с тем, как я мог выводить одно из другого. Поэтому я решился собрать это здесь вместе и свести к главным пунктам.
ГЛАВА I
Все наши стремления или пожелания вытекают из необходимости нашей природы таким образом, что могут быть поняты или только посредством ее одной как их ближайшей причины, или поскольку мы составляем часть природы, которая (часть) не может быть представлена полно сама по себе без других индивидуумов.
ГЛАВА II
Пожелания, которые вытекают из нашей природы таким образом, что могут быть поняты посредством ее одной, суть те, которые относятся к душе, поскольку она представляется в уме состоящей из полных идей; остальные же пожелания относятся к душе, лишь поскольку она представляет вещи неполно, и их сила и возрастание должны быть определяемы силой не человеческой, но тех вещей, которые находятся вне нас. Потому-то первые верно называются действиями, а вторые страстями. Ибо первые всегда показывают нашу силу, а последние, напротив, свидетельствуют о нашем бессилии и обрубленном знании.
ГЛАВА III
Наши действия, т. е. те пожелания, которые определяются силой человека или разумом, всегда добры; остальные же могут быть как добрыми, так и злыми.
ГЛАВА IV
Таким образом, в жизни прежде всего полезно совершенствовать ум или разум, и в этом одном состоит величайшее счастье или блаженство человека, так как блаженство есть не что иное, как довольство души, проистекающее из интуитивного познания Бога. А совершенствовать ум значит не что иное, как понимать Бога, его атрибуты и действия, которые вытекают из необходимости его природы. Поэтому последняя цель человека, руководящегося разумом, т. е. высшее пожелание, которым он стремится умерять все остальные, состоит в том, чтобы вполне представлять умом себя и все вещи, которые могут подпадать под его понимание.
ГЛАВА V
Итак, нет разумной жизни без понимания, и вещи лишь постольку составляют добро, поскольку помогают человеку пользоваться жизнью души, которая определяется пониманием. Наоборот, все то, что мешает человеку совершенствовать разум и пользоваться разумной жизнью, мы называем злом.
ГЛАВА VI
Но так как все то, чего человек есть действующая причина, необходимо есть добро, то человек может подвергаться злу только от внешних причин, именно поскольку он составляет часть целой природы, законам которой человеческая природа принуждена повиноваться и приспосабливаться к ней почти бесконечными способами.
ГЛАВА VII
Невозможно, чтобы человек не был частью природы и не следовал общему ее порядку; но если он вращается среди таких индивидуумов, которые согласуются с природой человека, то тем самым поддерживается и усиливается его способность к деятельности. Если же, напротив, он находится в среде таких индивидуумов, которые всего менее согласуются с его природой, то он едва ли может приспособиться к ним без большого изменения себя.
ГЛАВА VIII
Все то в природе вещей, что мы считаем злом или что может препятствовать нашему существованию и нашему пользованию разумной жизнью, мы можем устранять тем способом, который кажется нам вернейшим. И наоборот, все то, что мы считаем благам или полезным для сохранения нашего существования и для пользования разумной жизнью, мы можем обращать на свое употребление и пользоваться этим каким нам угодно способом. И вообще, каждому высшим правом природы предоставлено то, что он считает содействующим своей пользе.
ГЛАВА IX
Ничто не может более согласоваться с природой какой-нибудь вещи, чем другие индивидуумы того же вида; поэтому (по гл. 7) для человека ничего не может быть полезнее для сохранения его существования и для пользования разумной жизнью, как другой человек, руководящийся разумом. Затем, так как между отдельными вещами мы не знаем ничего превосходнее человека, руководящегося разумом, то никто ничем не может больше показать, насколько он силен гением и искусством, как таким воспитанием людей, чтобы они жили под исключительной властью разума.
ГЛАВА Х
Поскольку люди относятся друг к другу с завистью или с каким-нибудь аффектом ненависти, постольку они взаимно противоположны и, следовательно, их тем более нужно бояться, чем они сильнее других индивидуумов природы.
ГЛАВА XI
Сердца побеждаются, однако, не оружием, но любовью и великодушием.
ГЛАВА XII
Людям прежде всего полезно общаться между собой и соединяться взаимно такими узами, вследствие которых они были бы способнее из всех себя делать одно, и вообще делать то, что служит укреплению дружбы.
ГЛАВА XIII
Но для этого требуются искусство и бдительность. Ибо люди изменчивы (редки между ними такие, которые живут по предписанию разума), и однако же большей частью завистливы и более расположены к мести, чем к милосердию. Нужна, следовательно, особенная сила духа для того, чтобы каждый поступал согласно со своими понятиями и воздерживался от подражания их аффектам. Но те, напротив, которые умеют нападать на людей и скорее порицать пороки, чем учить добродетелям, не укреплять сердца людей, а разбивать их, и себе и другим тягостны. Отсюда многие по излишней нетерпеливости души и по ложной религиозной ревности желали бы жить между зверями, чем между людьми, подобно тем мальчикам или юношам, которые не могут равнодушно переносить родительской журьбы и убегают в военную службу, предпочитая трудности войны и деспотическую дисциплину домашним удобствам и родительским увещеваниям и соглашаясь нести всевозможные тяготы, только бы отомстить родителям.
ГЛАВА XIV
Итак, хотя люди делают все большей частью по своей прихоти, все-таки от соединения их в общество происходит гораздо больше выгод, чем невыгод. Поэтому лучше равнодушно переносить их обиды и ревностно заботиться о том, что служит к приобретению согласия и дружбы.
ГЛАВА XV
Порождает согласие все то, что относится к правосудию, справедливости и честности, ибо люди, кроме того что несправедливо и незаконно, также неохотно переносят то, что считается постыдным, или то, когда кто-нибудь нарушает принятые обычаи общества. К снисканию же любви прежде всего необходимо то, что относится к религии и благочестию. Об этом см. схолии 1 и 2 пол. 37, схолию пол. 46 и схолию пол. 73 части 4.
ГЛАВА XVI
Согласие, кроме того, часто достигается и посредством страха, но в нем нет верности. К этому добавим, что страх происходит от бессилия души и потому не относится к пользованию разумом, так же как и сострадание, хотя оно внешне и имеет вид благочестия.
ГЛАВА XVII
Кроме того, людей можно располагать к себе еще щедростью, особенно тех, которые не имеют возможности доставать то, что необходимо для поддержания жизни. Впрочем, оказывание помощи всякому нуждающемуся далеко превышает силы и пользу каждого частного лица. Ибо богатство частного лица далеко для предоставления этой помощи недостаточно. Кроме того, способности одного человека слишком ограниченны для того, чтобы он мог всех привязать к себе дружбой; поэтому попечение о бедных является обязанностью целого общества и имеет в виду только общую пользу.
ГЛАВА XVIII
В деле получения благодеяний и воздаяния благодарности должна быть совершенно другая забота, о которой см. схолию пол. 70 и схолию пол. 71 части 4.
ГЛАВА XIX
Развратная любовь, т. е. половые влечения, возбуждаемые внешним видом, и вообще всякая любовь, признающая, кроме свободы духа, другую причину, легко переходит в ненависть, если только она, что еще хуже, не есть вид помешательства, и тоща она питается больше раздором, чем согласием. См. королл, пол. 31 части 3.
ГЛАВА XX
Что касается брака, то несомненно, что он сообразен с разумом, если пожелание к телесному совокуплению возбуждается не одной только внешностью, но также стремлением к рождению детей и мудрому их воспитанию, и кроме того, если любовь как мужчины, так и женщины имеет причиной не одну только внешность, но преимущественно свободу духа.
ГЛАВА XXI
И лесть также рождает согласие, но гнусным преступлением рабства или вероломством; никто ведь так не поддается на лесть, как гордецы, которые желают, но не могут быть первыми.
ГЛАВА XXII
В смирении заключается ложный вид благочестия и религиозности. И хотя смирение противоположно гордости, однако смиренный очень близок к гордому. См. схолию пол. 57 части 4.
ГЛАВА XXIII
Стыд может вести к согласию только в таких вещах, которые нельзя скрыть. Затем, так как сам стыд есть вид печали, то он не относится к употреблению разума.
ГЛАВА XXIV
Прочие аффекты печали, относящиеся к людям, прямо противоположны правосудию, справедливости, честности, благочестию и религии, и хотя негодование, по-видимому, похоже на справедливость, но там живут без закона, где всякий может вершить суд над действиями другого и (сам) защищать право свое или другого.
ГЛАВА XXV
Скромность, т. е. желание нравиться людям, которое определяется разумом, относится к благочестию (как мы сказали в схолии 1 пол. 37 части 4). Но если она происходит из аффекта, то она есть честолюбие или пожелание, которое ложным видом благочестия часто возбуждает между людьми раздоры и возмущения. Ибо кто желает помогать другим советом или делом, чтобы и они пользовались высшим благом, тот старается главным образом привязать их к себе любовью, а не возбуждать в них удивление к себе, так чтобы наука от него получала название, и вообще не давать никаких причин к зависти. Далее, в общественных разговорах он будет остерегаться затрагивать человеческие пороки и вообще будет стараться поменьше говорить о человеческом бессилии, а, напротив, будет распространяться о человеческой доблести или силе и о том, как можно совершенствоваться, чтобы таким образом люди старались жить по предписаниям разума, насколько от них зависит, не из страха или отвращения, а движимые одним аффектом радости.
ГЛАВА XXVI
Кроме людей, в природе нет ничего отдельного такого, душой чего мы могли бы любоваться или что мы могли бы привязать к себе дружбой или каким-нибудь родом привязанности; и потому сохранения всего, что только существует в природе вне людей, не требует соображение о нашей пользе, но, в зависимости от различного употребления этих вещей, оно учит нас их сохранять, разрушать или всякими способами применять их к нашему пользованию.
ГЛАВА XXVII
Польза, которую мы извлекаем из вещей, находящихся вне нас, состоит, кроме опыта и познания, приобретаемого тем, что мы наблюдаем их и из данных форм изменяем в другие, главным образом в сохранении тела; и в этом отношении полезными вещами называются прежде всего те, которые так могут поддерживать и питать тело, что все его части могут правильно совершать свои отправления. Ибо чем тело способнее к тому, чтобы испытывать разные впечатления и обнаруживать разное действие на внешние тела, тем и душа способнее к мышлению (см. пол. 38 и 39 части 4). Но, кажется, в природе весьма мало вещей такого качества. Поэтому для надлежащего питания тела необходимо употреблять пищевые вещества разного рода. Дело в том, что человеческое тело состоит из многих частей различной природы, которые нуждаются в постоянной и различной пище, чтобы все тело было равно способно ко всему, что может вытекать из его природы, и, следовательно, чтобы и душа была равно способна воспринимать многое.
ГЛАВА XXVIII
Чтобы достать все это, для этого едва ли было бы достаточно силы отдельного человека, если бы люди не оказывали друг другу взаимной помощи. Деньги представляют в сокращенном виде все вещи; от этого происходит, что образ денег обычно наиболее занимает душу толпы, так как она не может вообразить какой-нибудь вид радости иначе как в сопровождении идеи денег как причины.
ГЛАВА XXIX
Но этот порок свойствен только тем, которые стараются приобретать деньги не из нужды в них и не для удовлетворения потребностей, но потому, что они изучили искусство их приобретения, которым очень гордятся. Впрочем, они тело питают по привычке, но скудно, так как они считают потерянными те свои средства, которые тратят на сохранение тела. Но те, которые знают настоящее употребление денег и меру богатства определяют только потребностями, живут довольствуясь малым.
ГЛАВА XXX
Таким образом, коль скоро те вещи составляют благо, которые содействуют частям тела совершать свои отправления, и коль скоро радость состоит в том, что поддерживает или увеличивает силу человека, поскольку он состоит из души и тела, то поэтому все то – благо, что доставляет радость. Но так как, наоборот, вещи действуют не для того, чтобы доставлять нам радость, и их сила действия не соображается с нашей пользой, и так как, наконец, радость часто относится главным образом к одной части тела, то часто аффекты радости (если при этом не действуют разум и бдительность), а следовательно и пожелания, возникающие из них, имеют излишество. К этому еще то присоединяется, что мы в аффекте считаем первым то, что приятно в настоящем, и не можем ценить будущего с таким же душевным аффектом. См. схолию пол. 44 и схолию пол. 60 части 4.
ГЛАВА XXXI
Но суеверие, напротив, по-видимому, утверждает, что благо – то, что производит печаль, а зло – то, что возбуждает радость. Но, как мы уже сказали (см. схолию пол. 45 части 4), никто, кроме завистника, не может радоваться моему бессилию и моим неприятностям. Ибо чем больше мы радуемся, тем переходим к большему совершенству и, следовательно, становимся тем более причастными божественной природе; и радость никогда не может быть злом, если она управляется истинным соображением о нашей пользе. Но кто, наоборот, руководится страхом и делает добро, чтобы избежать зла, тот не руководится разумом. См. пол. 63 части 4.
ГЛАВА XXXII
Но человеческая сила весьма ограниченна и ее бесконечно превосходит сила внешних причин; поэтому мы не имеем неограниченной власти, чтобы приспосабливать к нашему пользованию вещи, находящиеся вне нас. Впрочем, мы будем равнодушно переносить то, что случается с нами вопреки требованиям нашей пользы, если будем сознавать, что мы исполнили свой долг, что наша сила не простирается до того, чтобы мы могли устранить это, и что мы составляем часть всей природы, порядку которой мы следуем. Если мы поймем все это ясно и отчетливо, то та часть нас самих, которая называется пониманием, т. е. лучшая наша часть, вполне успокоится на этом и будет стремиться оставаться в таком успокоении. Ибо, поскольку у нас есть понимание, мы можем желать только того, что необходимо, и можем вполне успокоиться только на том, что истинно; и поскольку мы все это понимаем верно, постольку стремление лучшей нашей части согласуется с порядком целой природы