ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. О происхождении и природе аффектов
ПРЕДИСЛОВИЕ
Многие писавшие об аффектах и об образе жизни людей рассуждают о них, по-видимому, не как о естественных вещах, которые следуют общим законам природы, но как о вещах, которые находятся вне природы; и даже, по-видимому, представляют себе человека в природе как государство в государстве. Ибо они думают, что человек скорее нарушает порядок природы, чем следует ему, что он имеет в своих действиях неограниченную свободу и определяется только сам собой и ничем другим. Далее, причину человеческого бессилия и непостоянства они приписывают не общему свойству природы, но какому-то повреждению человеческой природы, которую поэтому они оплакивают, осмеивают, презирают, или же, что бывает чаще, испытывают к ней отвращение; и кто умеет красноречивее и остроумнее изображать бессилие человеческого духа, тот считается как бы божественным. Однако не было недостатка и в отличнейших мужах (труду и усердию которых мы признаем себя обязанными многим), которые написали много прекрасного о правильном образе жизни людей и дали смертным советы, полные благоразумия; но истинной природы и силы аффектов и того, что может сделать душа для того, чтобы умерить их, насколько мне известно, не определил никто. Я знаю, конечно, что знаменитый Декарт, хотя он и думал, что душа имеет неограниченную власть над своими действиями, старался, однако, объяснить человеческие аффекты их первыми причинами и вместе с тем показать путь, следуя которым душа может иметь неограниченную власть над аффектами; но, по-моему, он при этом ничего не проявил, кроме проницательности своего ума, как я докажу это в свое время. А я хочу теперь возвратиться к тем, кто соглашается лучше осмеивать и презирать человеческие аффекты и действия, чем понимать их. Им, без сомнения, покажется странным, что я собираюсь трактовать о пороках и безрассудствах людей геометрическим методом и хочу известным образом объяснить то, о чем они кричат, что оно противно рассудку, что оно суетно, абсурдно и отвратительно. Но я имею для этого следующее основание. В природе нет ничего, что можно было бы приписать ее несовершенству; ибо она всегда и везде одна и та же, и ее сила и способность действия всегда одинаковы; т. е. законы и правила природы, по которым все совершается и переходит из одних форм в другие, всегда и везде одни и те же, и поэтому существует только один способ понять природу всяких вещей, а именно – посредством общих законов и правил природы. Таким образом, аффекты ненависти, гнева, зависти и проч., рассматриваемые сами в себе, вытекают из такой же необходимости и силы природы, как и остальные отдельные вещи; и поэтому они указывают на известные причины, при помощи которых они могут быть поняты, и имеют известные свойства, столь же достойные нашего познания, как и свойства всякой другой вещи, одним созерцанием которой мы наслаждаемся. Итак, я буду исследовать природу и силу аффектов тем же методом, которого я придерживался в предшествующих частях о Боге и душе, и человеческие действия и стремления буду рассматривать так, как если бы речь шла о линиях, плоскостях или о телах.
ОПРЕДЕЛЕНИЯ
I. Полной (adaequata) причиной я называю ту, действие которой может быть понято ясно и отчетливо посредством ее же самой. Неполной же, или частной, я называю ту, действие которой не может быть понято посредством ее одной.
II. Я говорю, что мы действуем, тогда, когда в нас или вне нас совершается нечто, полную причину чего составляем мы, т. е. (по пред, опред.) когда в нас или вне нас вытекает из нашей природы нечто такое, что только посредством ее может быть понято ясно и отчетливо. И напротив, я говорю, что мы страдаем, тогда, когда в нас совершается нечто или из нашей природы вытекает нечто, чего мы составляем только частную причину.
III. Под аффектом я разумею испытываемые телом ощущения, которыми способность действия нашего тела увеличивается или уменьшается, усиливается или задерживается, и вместе с тем идеи этих ощущений.
Итак, если мы можем быть полной причиной какого-нибудь из этих испытываемых нами ощущений, тогда под аффектом я понимаю действие, а в других случаях – страсть.
ПОСТУЛАТЫ
I. Человеческое тело может испытывать различные ощущения, которые увеличивают или уменьшают способность его к деятельности, а также и другие, которые не делают этой способности ни большей, ни меньшей.
Этот постулат или аксиома основывается на постулате 1 и лемме 5 и 7, которые см. после положения 13 части 2.
II. Человеческое тело может претерпевать множество изменений и тем не менее сохранять впечатления или следы предметов (о чем см. постул. 5 части 2) и, следовательно, те же самые образы вещей; определение их см. в схолии пол. 17 части 2.
ПОЛОЖЕНИЕ I
Наша душа в одних случаях действует, в других страдает; именно, поскольку она имеет полные идеи, постольку она необходимо известным образом действует, а поскольку она имеет неполные идеи, постольку она необходимо что-либо претерпевает.
Доказательство
Некоторые идеи каждой человеческой души полны, а некоторые неполны и спутаны (по схол. пол. 40 части 2). Идеи же, которые в чьей-либо душе полны, полны в Боге, поскольку он составляет сущность этой души (по короля, пол. 11 части 2), а те, которые в душе неполны, в Боге также полны (по тому же короля.), не поскольку он содержит в себе сущность только этой души, но и поскольку он содержит в себе в то же время и души других вещей. Далее, из каждой данной идеи необходимо должно вытекать какое-нибудь действие (по пол. 36 части 1), полная причина которого есть Бог (см. опр. 1 этой части), не поскольку он бесконечен, но поскольку он рассматривается испытывающим действие этой данной идеи (см. пол. 9 части 2). Но для того действия, причина которого есть Бог, поскольку он испытывает действие идеи, которая в чьей-нибудь душе полна, та же самая душа служит полной причиной (по короля, пол. 11 части 2). Следовательно, наша душа (по опр. 2 этой части), поскольку она имеет полные идеи, необходимо в известных случаях действует; это первое. Затем, всего, что необходимо вытекает из идеи, которая полна в Боге, не поскольку он имеет в себе душу одного лишь человека, но поскольку он вместе с душой этого человека содержит в себе души и других вещей, всего того (по тому же короля. 11 части 2) душа этого человека есть не полная причина, а только частная. Поэтому (по опр. 2 этой части) душа, поскольку она имеет неполные идеи, необходимо что-либо претерпевает; это второе. Итак, душа наша и т. д., – что и требовалось доказать.
Королларий
Из этого следует, что душа тем более подвержена страстям, чем больше имеет неполных идей, и, напротив, тем больше действует, чем больше имеет идей полных.
ПОЛОЖЕНИЕ II
Ни тело не может определить души к мышлению, ни душа тела к движению или к покою или к чему-нибудь другому (если есть что-нибудь такое).
Доказательство
Все состояния (модусы) мышления имеют причиной Бога, поскольку он есть вещь мыслящая, а не поскольку он выражается другим атрибутом (по пол. 6 части 2). Следовательно, то, что определяет душу к мышлению, есть модус мышления, а не протяжения, т. е. (по опр. 1 части 2) не есть тело; это первое. Далее, движение и покой должны происходить от другого тела, которое было определено к движению или покою другим телом, и вообще, все, что совершается в теле, должно было произойти от Бога, поскольку он рассматривается испытывающим действие какого-нибудь модуса протяжения, а не какого-нибудь модуса мышления (по тому же пол. 6 части 2), т. е. от души, которая (по пол. 11 части 2) есть состояние (модус) мышления, оно происходить не может; это второе. Итак, ни тело душу и т. д., – что и требовалось доказать.
Схолия
Это еще яснее можно понять из того, что сказано в схолии положения 7 части 2, именно, что душа и тело одна и та же вещь, которая рассматривается то под атрибутом мышления, то под атрибутом протяжения. Из этого следует, что порядок или сцепление вещей – одно, рассматривается ли природа под тем или под другим атрибутом, и, следовательно, порядок действий и страстей нашего тела по природе существует вместе с порядком действий и страстей души. Это также следует из способа, которым мы доказали положение 12 части 2. И хотя не остается никаких оснований для сомнения, я все-таки думаю, что люди едва ли станут спокойно обсуждать этот предмет, если я не подтвержу его опытом: до такой степени они твердо убеждены, что тело по одному мановению души то движется, то приходит в покой и делает весьма многое, что зависит только от воли души и от искусства изобретения! Но на самом деле до сих пор никто еще не определил, что в состоянии делать тело, т. е. никто не узнал из опыта того, что тело может делать только по законам природы, поскольку она рассматривается лишь как телесная, и чего не может сделать, если не определяется душой. Ибо до сих пор никто не изучил устройства тела так тщательно, чтобы мог объяснить все его функции, не говоря уже о том, что и у животных наблюдается многое, что далеко превышает человеческую проницательность, и что лунатики делают во время сна многое, на что они не решились бы бодрствуя; это ясно показывает, что само тело по одним только законам природы может делать многое, чему удивляется его душа. Далее, никто не знает, каким образом и какими средствами душа движет тело, какую степень движения может сообщить телу и с какой скоростью может двигать его. Поэтому, когда люди говорят, что то или другое действие тела происходит от души, которая имеет власть над телом, то они сами не знают, что они говорят, и делают не что иное, как в красивых словах сознаются в том, что они не знают истинной причины этих действий и даже не удивляются этому. На это возразят, что знают они или не знают, какими средствами душа движет тело, однако они знают по опыту, что если бы человеческая душа была не способна к мышлению, то и тело было бы недеятельно; далее, они знают из опыта, что во власти только души как молчать, так и говорить, и многое другое, что, по их мнению, зависит от решения души.
Но что касается первого, то я спрошу у них, не показывает ли наш опыт также и того, что и наоборот, когда тело бывает недеятельным, то и душа вместе с этим бывает неспособна к мышлению? Ибо когда тело покоится во время сна, то и душа вместе с ним спит и не имеет способности к мышлению, как во время бодрствования. Далее, я думаю, все знают из опыта, что душа не всегда одинаково способна к мышлению об одном и том же предмете; но сообразно с тем, как тело бывает более способно к тому, чтобы в нем возбудился образ того или другого предмета, и душа бывает более способна к созерцанию того или другого предмета. Но скажут, из одних законов природы, поскольку она рассматривается лишь как телесная, не могут быть выведены причины зданий, картин и других предметов подобного рода, которые производятся лишь человеческим искусством, и человеческое дело было бы не в состоянии построить какой-нибудь храм, если бы оно не определялось и не руководилось душой. Но я уже показал, что эти люди сами не знают, что может делать тело и что может быть выведено из одного созерцания законов самой природы, равно как и то, что им самим известно из опыта, что по одним только законам природы совершается много такого, что, по их мнению, никогда бы не могло совершиться иначе, как по руководству души, каково, например, то, что делают во сне лунатики, и чему они сами удивляются бодрствуя. Добавлю, что устройство самого тела далеко превосходит все, что сделано человеческим искусством, не говоря уже о том, что я выше доказал, что из природы, под каким атрибутом ее ни рассматривать, вытекает бесконечное множество вещей. Что же касается второго возражения, то человеческие дела были бы гораздо удачнее, если бы во власти человека одинаково было как молчать, так и говорить. Но опыт более чем достаточно показывает, что люди ни над чем не имеют так мало власти, как над языком[1]Посл. Иакова III 8. Τήν γλώσσαν ούδείς δύναται άνϋρώπων δαμάσαι (Никто из людей не может укротить язык)., и так же мало могут сдержать его, как свои позывы. Поэтому многие думают, что мы делаем свободно только то, чего мы желаем несильно, так как позыв к этим вещам легко может быть побежден воспоминанием о другой вещи, о которой мы часто воспоминаем; но это невозможно относительно того, чего мы желаем с сильным аффектом, которого не может ослабить воспоминание о другой вещи. Но если бы они не знали, что мы делаем многое, в чем после раскаиваемся, и что мы часто, именно когда находимся под воздействием противоположных аффектов, видим лучшее, а следуем худшему[2]Слова из Овидиевых Метам. 7, 20 слд. Video meliora proboque, Deteriora sequor (Вижу и одобряю лучшее, а следую худшему)., то ничто не мешало бы им думать, что мы во всем действуем свободно.
Так ребенок думает, что он свободно желает молока, а рассерженный мальчик – что он хочет мести, и трус – что он хочет бежать. Таким же образом пьяный думает, что он по свободному решению души говорит то, о чем он потом в трезвом виде хотел бы умолчать. Так помешанный, болтун, ребенок и многие подобного рода люди думают, что они говорят по свободному решению души, тогда как на самом деле они не могут сдержать своего порыва говорить; так что сам опыт не менее ясно, чем рассудок, учит, что люди только потому считают себя свободными, что сознают свои действия, а причин, которыми они определяются, не знают; и, кроме того, решения души суть не что иное, как самые позывы, которые бывают различны в зависимости от различного расположения тела. Ибо каждый направляет все по своему аффекту, и те, которые волнуются противоположными аффектами, сами не знают, чего они желают, а те, которые не имеют никакого аффекта, толкаются туда и сюда легким побуждением. Все это ясно показывает, что как решение души, так и позыв и определение тела по природе существуют вместе или, лучше, составляют одно и то же, одну вещь, которую, когда она рассматривается под атрибутом мышления и объясняется им, мы называем решением, а когда она рассматривается под атрибутом протяжения и выводится из законов движения и покоя, тогда мы называем определением (determinato); это еще яснее видно будет из того, что мы скажем далее. Ибо то, что я прежде всего хочу заметить здесь, есть уже нечто другое, именно, что мы ничего не можем делать по решению души, если не вспомним о нем. Например, мы не можем сказать слово, если предварительно не вспомним его. Далее, душа наша не имеет свободной власти вспомнить какую-нибудь вещь или забыть ее. Поэтому находящимся во власти души считается только то, что о вещи, о которой мы вспоминаем, мы можем молчать или говорить лишь по решению души. Но когда нам снится, что мы говорим, то мы также думаем, будто мы говорим по свободному решению души, и однако же в этом случае мы не говорим, или если и говорим, то по самопроизвольному движению тела. Затем, мы видим во сне, что мы что-либо от людей скрываем, и это по тому же решению души, по которому мы бодрствуя умалчиваем о том, что мы знаем. Наконец, мы видим во сне, что по решению души делаем нечто, на что мы не отваживаемся бодрствуя. Поэтому я очень желал бы знать, не существует ли в душе двух родов решений, из которых одни фантастичны, а другие свободны. Итак, если мы не хотим доходить до абсурда, то обязательно должны согласиться, что то решение души, которое считается свободным, не отличается от самого воображения или памяти и есть не что иное, как то утверждение, которое необходимо содержит в себе идея, поскольку она есть идея (см. пол. 49 части 2). И потому эти решения души происходят в ней с той же необходимостью, как и идеи вещей, действительно существующих. Итак, те, которые думают, что они говорят, молчат или вообще делают что-нибудь по свободному решению души, просто грезят с открытыми глазами.
ПОЛОЖЕНИЕ III
Действия души происходят только от полных идей; страсти же зависят только от неполных.
Доказательство
Первое, что составляет сущность души, есть не что иное, как идея тела, действительно существующего (по пол. II и 13 части 2), которая (по пол. 15 части 2) слагается из многих идей, из которых некоторые (по королл. пол. 38 части 2) полны, а некоторые неполны (по королл. пол. 29 части 2). Следовательно, все, что вытекает из природы души и чего ближайшая причина есть душа, посредством которой оно должно быть понимаемо, необходимо должно вытекать или из полной, или неполной идеи. Но поскольку душа (по пол. 1 этой части) имеет неполные идеи, постольку она необходимо страдает. Следовательно, действия души вытекают только из полных идей, и душа страдает только потому, что она имеет неполные идеи, – что и требовалось доказать.
Схолия
Итак, мы видим, что страсти принадлежат душе лишь постольку, поскольку она имеет нечто, что содержит в себе отрицание, или поскольку она рассматривается как часть природы, которая сама по себе без другого не может быть представлена ясно и отчетливо. И на этом основании я мог бы показать, что страсти таким же образом относятся к отдельным вещам, как и к душе, и не могут быть представлены иным образом. Но моя цель – говорить только о человеческой душе.
ПОЛОЖЕНИЕ IV
Никакая вещь не может быть разрушена иначе, как только внешней причиной.
Доказательство
Это положение ясно само собой. Ибо определение каждой вещи утверждает сущность самой вещи, а не отрицает ее; иначе – полагает сущность вещи, а не уничтожает ее. Итак, если мы вникаем только в саму вещь, а не во внешние причины, то не можем найти в ней ничего, что могло бы разрушить ее, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ V
Вещи постольку противны природе, т. е. постольку не могут быть в одном и том же субъекте, поскольку одна из них может разрушить другую.
Доказательство
Ибо если бы они могли быть согласны между собой или могли находиться вместе в одном и том же субъекте, то, следовательно, в одном и том же субъекте могло бы находиться нечто такое, что могло бы его разрушить, – а это (по пред. пол.) абсурдно. Итак, вещи и т. д., – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ VI
Каждая вещь, насколько от нее зависит, стремится сохранить свое существование.
Доказательство
Ибо вещи суть отдельные состояния, которыми известным определенным образом выражаются атрибуты Бога (по короля, пол. 25 части I), т. е. (по пол. 34 части 1) вещи, которые известным и определенным образом выражают могущество Бога, которым он существует и действует. Ни одна вещь не заключает в себе ничего такого, чем бы она могла быть разрушена, или что уничтожало бы ее существование (по пол. 4 этой части); но, напротив, она сопротивляется всему тому (по пред. пол.), что может уничтожить ее существование. Поэтому насколько она может и насколько от нее зависит, она стремится сохранить свое существование, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ VII
Стремление, по которому каждая вещь стремится сохранить свое существование, есть не что иное, как действительная сущность самой вещи.
Доказательство
Из данной сущности каждой вещи необходимо следует что-нибудь (по пол. 36 части I), и вещи не имеют другой силы, кроме той, которая вытекает необходимо из их определенной природы (по пол. 29 части I). Поэтому сила или стремление вещи, по которому она делает что-нибудь одна или вместе с другими или стремится делать, т. е. (по пол. 6 этой части) сила или стремление, по которому она стремится сохранить свое существование, есть не что иное, как сама данная или действительная сущность вещи, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ VIII
Стремление, по которому каждая вещь стремится сохранить свое существование, не заключает в себе никакого определенного времени, а неопределенное.
Доказательство
Ибо если бы оно заключало в себе ограниченное время, которым бы определялась продолжительность вещи, тогда из одной только способности, по которой вещь существует, следовало бы, что вещь после этого ограниченного времени не может существовать, а должна разрушиться; но это (по пол. 4 этой части) абсурдно. Следовательно, стремление, по которому вещь существует, не заключает в себе определенного времени, а напротив, если она не разрушается внешней причиной (по тому же пол. 4 этой части), то в силу той же способности, по которой она уже существует, будет продолжать существовать всегда; следовательно, это стремление заключает в себе неопределенное время, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ IX
Душа, как поскольку она имеет ясные и отчетливые идеи, так и поскольку она имеет идеи спутанные, стремится сохранить свое существование некоторым неопределенным его продолжением и сознает это свое стремление.
Доказательство
Сущность души составляется из полных и неполных идей (как мы показали в пол. 3 этой части), поэтому (по пол. 7 этой части), поскольку она имеет как те, так и эти, она стремится сохранить свое существование, и притом (по пол. 8 этой части) некоторым неопределенным его продолжением. Но так как душа (по пол. 23 части 2) необходимо сознает себя посредством идей испытываемых телом впечатлений, то, следовательно, она сознает (по пол. 7 этой части) и свое стремление, – что и требовалось доказать.
Схолия
Это стремление, когда оно относится к одной душе, называется волей; но когда оно относится и к душе и к телу одновременно, то называется позывом (арреtitus), который есть не что иное, как сама сущность человека, из природы которой необходимо вытекает то, что служит для его сохранения; и потому человек определен делать это самое. Затем, между позывом и пожеланием только та разница, что пожелание относится большей частью к людям, поскольку они сознают свой позыв, и потому его можно определить так: пожелание (cupiditas) есть позыв, соединенный с его сознанием. Из всего этого вытекает, что мы стремимся к чему-нибудь, хотим, имеем позыв или желаем чего-нибудь не потому, что считаем это хорошим, но, напротив, мы считаем что-нибудь хорошим потому, что мы к нему стремимся, хотим его, имеем к нему позыв или желаем его.
ПОЛОЖЕНИЕ X
Идеи, исключающей существование нашего тела, не может быть в нашей душе, но она противоположна ей.
Доказательство
Что может разрушить наше тело, того не может быть в нем (по пол. 5 этой части). Поэтому и идеи этой вещи не может быть в Боге, поскольку он имеет идею нашего тела (по короля, пол. 9 части 2), т. е. (по пол. 11 и 13 части 2) идеи этой вещи не может быть и в нашей душе; но, напротив, так как первое (по пол. 11 и 13 части 2), что составляет сущность души, есть идея тела, действительно существующего, то первое и главное стремление нашей души (по пол. 7 этой части) состоит в том, чтобы утверждать существование нашего тела. И поэтому идея, которая отрицает существование нашего тела, противоположна нашей душе, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XI
Что увеличивает или уменьшает способность нашего тела к деятельности, что содействует ей или стесняет ее, идея всего того увеличивает или уменьшает способность нашей души к мышлению, содействует ей или стесняет ее.
Доказательство
Это положение следует из положения 7 части 2 или также из положения 14 части 2.
Схолия
Итак, мы видим, что душа может претерпевать множество перемен и переходить то к большему, то к меньшему совершенству, и эти страдательные состояния выражают нам аффекты печали и радости. Под радостью я буду таким образом разуметь дальше страсть, посредством которой душа переходит к большему совершенству; а под печалью – страсть, посредством которой она переходит к меньшему совершенству. Далее, аффект радости, относящийся вместе к душе и телу, я называю игривостью или веселостью; а аффект печали – скорбью или меланхолией. Но нужно заметить, что игривость и скорбь относятся к человеку тогда, когда одна его часть испытывает на себе больше стороннего действия, чем остальные; веселость же и меланхолия – когда все части испытывают на себе стороннее действие одинаково. Затем, что такое пожелание, это я объяснил в схолии положения 9 этой части, и кроме этих трех, я не знаю никакого первичного аффекта; ибо все остальные вытекают из этих трех, как я покажу дальше. Но прежде чем продолжать дальше, я хочу подробнее объяснить положение 10, чтобы было более понятно, каким образом идея может быть противоположна идее.
В схолии положения 17 части 2 мы показали, что идея, которая составляет сущность души, заключает в себе существование тела на протяжении всего времени, пока существует само тело. Далее, из того, что мы показали в королларии положения 8 части 2 и в схолии к нему, следует, что настоящее существование нашей души зависит только от того, что душа заключает в себе действительное существование тела. Наконец, мы показали, что способность души, по которой она воображает вещи и вспоминает их, зависит от того (см. пол. 17 и 18 части 2 с его схолией), что она заключает в себе действительное существование тела. Из этого следует, что настоящее существование души и ее способность воображения уничтожаются, как только душа перестает утверждать настоящее существование тела. Но причиной того, почему душа перестает утверждать существование тела, не может быть сама душа (по пол. 4 этой части), а также и не то, что тело перестало существовать. Ибо (по пол. 6 части 2) причина, почему душа утверждает существование тела, состоит не в том, что тело начало существовать (поэтому, на том же основании, она не перестает утверждать существование тела оттого, что тело перестает существовать), но (по пол. 17 части 2) это происходит от другой идеи, которая исключает настоящее существование нашего тела и, следовательно, нашей души и которая поэтому противоположна идее, составляющей сущность нашей души.
ПОЛОЖЕНИЕ XII
Душа, насколько может, стремится воображать то, что увеличивает способность тела к деятельности или содействует ей.
Доказательство
Пока человеческое тело испытывает впечатление, которое заключает в себе природу какого-нибудь внешнего тела, до тех пор человеческая душа созерцает это тело как себе присущее (по пол. 17 части 2), а следовательно (по пол. 7 части 2), пока человеческая душа созерцает какое-нибудь внешнее тело как присущее, т. е. (по схолии к тому же пол. 17) воображает его, до тех пор человеческое тело испытывает впечатление, которое заключает в себе природу этого внешнего тела. И поэтому, пока душа воображает то, что увеличивает или поддерживает способность нашего тела к деятельности, до тех пор тело подвергается впечатлениям, которые увеличивают или поддерживают его способность к деятельности (см. постул. 1 этой части); и, следовательно (по пол. 11 этой части), до тех пор увеличивается и поддерживается способность души к мышлению. Отсюда (по пол. 6 или 9 этой части) душа, насколько может, стремится воображать это, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XIII
Когда душа воображает то, что уменьшает или задерживает способность тела к деятельности, то она стремится, сколько может, вспоминать те вещи, которые исключают существование этого.
Доказательство
Пока душа воображает что-нибудь подобное, до тех пор уменьшается или задерживается сила души и тела (как мы доказали в пред. пол.), и тем не менее она до тех пор будет воображать это, пока она не вообразит что-либо другое, что исключает настоящее существование этой вещи (по пол. 17 части), т. е. (как мы сейчас показали) сила души и тела уменьшается и задерживается до тех пор, пока душа не вообразит что-нибудь другое, что исключает существование этой вещи, и что, следовательно, душа (по пол. 9 этой части), насколько может, будет стремиться вообразить или вспомнить, – что и требовалось доказать.
Королларий
Отсюда следует, что душа не любит воображать то, что уменьшает или задерживает силу ее и тела.
Схолия
Из этого мы ясно понимаем, что такое любовь и что такое ненависть. Именно любовь есть не что иное, как радость, сопровождаемая идеей внешней причины, а ненависть – не что иное, как печаль, сопровождаемая идеей внешней причины. Поэтому мы видим, что тот, кто любит, обязательно стремится иметь при себе и сохранять ту вещь, которую любит, а, напротив, кто ненавидит, тот стремится удалить и разрушить ту вещь, которую ненавидит. Но обо всем этом подробнее будет говориться далее.
ПОЛОЖЕНИЕ XIV
Если душа одновременно подверглась действию двух аффектов, то, когда она впоследствии подвергается действию одного из них, подвергнется также и действию другого.
Доказательство
Если человеческое тело одновременно подверглось действию двух тел, то, когда душа вообразит впоследствии одно из них, она сразу же вспомнит и о другом (по пол. 18 части 2). Но воображения души скорее показывают аффект нашего тела, чем природу внешних тел (по короля. 2 пол. 16 части 2) поэтому если тело, а следовательно, и душа подверглась одновременно действию двух аффектов (см. опр. 3 этой части), то, когда впоследствии она подвергается действию одного из них, подвергнется также и действию другого, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XV
Каждая вещь может быть случайно причиной радости, печали или желания.
Доказательство
Предположим, что душа подвергается одновременно действию двух аффектов, из которых один не увеличивает и не уменьшает ее способности к деятельности, а другой увеличивает или уменьшает (см. пост. 1 этой части). Из предыдущего положения следует, что когда душа впоследствии подвергнется действию первого аффекта как своей истинной причины, которая (по предположению) сама собой не увеличивает и не уменьшает ее способности мышления, то сразу же подвергнется действию и другого, который увеличивает или уменьшает способность ее мышления, т. е. (по схолии пол. 2 этой части) почувствует радость или печаль; и потому та вещь не сама по себе, но только случайно будет причиной радости или печали. Этим же самым способом легко показать, что та же вещь может быть случайно и причиной пожелания, – что и требовалось доказать.
Королларий
Только на основании того, что мы созерцаем какую-нибудь вещь с аффектом радости или печали, действующей причиной которого она не является, мы можем ее любить или ненавидеть.
Доказательство
Ибо из одного этого происходит то (по пол. 14 этой части), что душа, воображая эту вещь впоследствии, испытывает действие аффекта радости или печали, т. е. (по схолии пол. 11 этой части) то, что сила души и тела увеличивается или уменьшается, и т. д. и, следовательно (по пол. 12 этой части), то, что душа желает воображать вещь или (по короля, пол. 13 этой части) отвращается от нее; т. е. (прим. пол. 13) что она любит или ненавидит ее, – что и требовалось доказать.
Схолия
Отсюда мы видим, каким образом случается, что мы любим или ненавидим что-нибудь без всякой известной нам причины, но только по симпатии (как говорят) и антипатии. Сюда относятся также и те предметы, которые возбуждают в нас радость или печаль только потому, что они имеют нечто сходное с теми предметами, которые обычно возбуждают в нас такие же аффекты, как я покажу дальше. Я знаю, правда, что авторы, которые первыми стали употреблять термины симпатии и антипатии, хотели обозначить ими какие-то скрытые качества вещей; но тем не менее я думаю, что мы можем разуметь под ними также известные или явные качества.
ПОЛОЖЕНИЕ XVI
Только на том основании, что мы воображаем, будто какая-нибудь вещь имеет нечто сходное с предметом, который обычно возбуждает в других радость или печаль, мы будем любить или ненавидеть эту вещь, хотя то, в чем она сходна с предметом, не есть действующая причина этих аффектов.
Доказательство
То, что сходно с предметом, мы созерцали в самом предмете (по предположению) с аффектом радости или печали; поэтому когда в душе возбуждается его образ (по пол. 14 этой части), то сразу же возбуждается тот или другой аффект, и, следовательно, вещь, которая представляется нам имеющей то же самое, будет (по пол. 15 этой части) случайно причиной радости или печали. Поэтому хотя то, в чем она сходна с предметом, и не есть действующая причина этих аффектов, мы все-таки будем ее любить или ненавидеть, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XVII
Если мы воображаем, что вещь, которая обычно вызывает у нас печаль, имеет в себе нечто сходное с другой вещью, которая равным образом обыкновенно вызывает у нас большую радость, то мы будем ненавидеть ее и в то же время любить.
Доказательство
Ибо эта вещь (по предположению) есть сама по себе причина печали, и (по схолии пол. 13 этой части), поскольку мы воображаем ее с этим аффектом, мы ненавидим ее; но, кроме того, поскольку мы воображаем, что она имеет нечто подобное другой вещи, которая равным образом обычно вызывает в нас большой аффект радости, мы будем любить ее с большим напряжением радости (по пред. пол.). И, следовательно, мы будем ее ненавидеть и в то же время любить, – что и требовалось доказать.
Схолия
Это состояние души, происходящее от двух противоположных аффектов, называется колебанием души, которое так относится к аффекту, как сомнение к воображению (см. схол. пол. 44 части 2), а колебание и сомнение различаются между собой только по степени. Но нужно заметить, что в предыдущем положении я вывел эти колебания души из причин, которые сами по себе бывают причиной одного аффекта, а случайно – другого. Это я сделал потому, что их легче было вывести из предыдущего, а не потому, что я отрицаю, что колебания души большей частью происходят от предмета, который бывает действующей причиной обоих аффектов. Ибо человеческое тело (по пост. 1 части 2) состоит из многих индивидуумов различной природы, и потому (по акс. 1 после леммы 3, след, за пол. 13 части 2) может испытывать на себе действие одного и того же тела различными способами; и наоборот, так как на одну и ту же вещь можно действовать многими способами, то на одну и ту же часть тела тоже можно действовать разными способами. Из этого мы легко можем понять, что один и тот же предмет может быть причиной многих и противоположных аффектов.
ПОЛОЖЕНИЕ XVIII
Человек посредством образа вещи минувшей или будущей возбуждается таким же аффектом радости и печали, как и посредством образа вещи настоящей.
Доказательство
Пока человек испытывает впечатление образа какой-нибудь вещи, он будет представлять вещь присутствующей, даже если бы она не существовала (по пол. 17 части 2 с его короля.), и он воображает ее минувшей или будущей только тогда, когда ее образ соединен с образом прошедшего или будущего времени (см. схол. пол. 44 части 2). Поэтому образ вещи, рассматриваемый сам по себе, бывает одинаков, относится ли он к будущему или прошедшему времени, или к настоящему, т. е. (по короля. 2 пол. 16 части 2) состояние тела, или аффект, бывает одинаков, будет ли это образ прошедшей или будущей вещи, или настоящей; а следовательно, и аффект радости и печали бывает одинаков, будет ли это образ вещи минувшей или будущей, или настоящей, – что и требовалось доказать.
Схолия I
Я называю вещь минувшей или будущей постольку, поскольку мы испытали уже ее впечатление или будем испытывать. Например, поскольку мы ее видели или увидим, она подкрепила нас или подкрепит, повредила нам или повредит и проч. Ибо поскольку мы таким образом воображаем ее, постольку утверждаем ее существование, т. е. тело не подвергается никакому аффекту, который исключал бы существование вещи; и потому (по пол. 11 части 2) образ какой-нибудь вещи производит на тело то же действие, как если бы сама вещь присутствовала. Но так как большей частью бывает так, что те, которые много испытали, колеблются все время, пока созерцают вещь как будущую или как минувшую, и сильно сомневаются в исходе вещи (см. схол. пол. 44 части 2), то от этого происходит, что аффекты, вытекающие из подобных образов вещей, не бывают постоянными, а большей частью возмущаются образами многих других вещей, пока люди не приобретут большей уверенности в исходе вещи.
Схолия II
Из только что сказанного мы понимаем, что такое надежда, страх, безопасность, отчаяние, удовольствие и угрызение совести. И в самом деле, надежда есть не что иное, как непостоянная радость, происходящая от образа вещи будущей или минувшей, в исходе которой мы сомневаемся. Страх, напротив, есть непостоянная печаль, происходящая от образа сомнительной вещи. Затем, если уничтожается сомнение этих аффектов, то из надежды происходит чувство безопасности, а из страха – отчаяние, именно радость или печаль, происходящая от образа вещи, которой мы боялись или надеялись. Далее, удовольствие есть радость, происходящая от образа вещи минувшей, в исходе которой мы сомневались. Наконец, угрызение совести есть печаль, противоположная удовольствию.
ПОЛОЖЕНИЕ XIX
Если кто вообразит, что то, что он любит, разрушается, то он будет печалиться; если же он вообразит, что оно сохраняется, то он будет радоваться.
Доказательство
Душа, насколько может, стремится воображать то, что увеличивает или поддерживает способность тела к деятельности (по пол. 12 этой части), т. е. (по схол. пол. 13 этой части), то, что она любит. Но воображению содействует то, что полагает существование вещи, и препятствует то, что исключает существование вещи (по пол. 17 части 2). Следовательно, образы вещей, которые полагают существование любимой вещи, содействуют стремлению души, по которому она стремится воображать любимую вещь, т. е. (по схол. пол. 11 этой части) вызывают в душе радость; а, напротив, те образы, которые исключают существование любимой вещи, препятствуют тому же стремлению души, т. е. (по той же схол.) причиняют душе печаль. Таким образом, если кто вообразит, что то, что – он любит, разрушается, то он будет печалиться, и проч., – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XX
Если кто-либо вообразит, что то, что он ненавидит, разрушится, то он будет радоваться.
Доказательство
Душа (по пол. 13 этой части) стремится воображать то, что исключает существование вещей, которыми уменьшается или задерживается способность тела к деятельности, т. е. (по схол. того же пол.) стремится воображать то, что исключает существование вещей, которые она ненавидит. Поэтому образ вещи, исключающий существование того, что душа ненавидит, помогает этому стремлению души, т. е. (по схолии пол. 11 этой части) причиняет душе радость. Таким образом, кто вообразит, что то, что он ненавидит, разрушается, тот будет радоваться, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXI
Если кто вообразит, что то, что он любит, испытывает радость или печаль, то и он будет испытывать радость или печаль; и каждый из этих аффектов будет в любящем больше или меньше в зависимости от того, будет ли он больше или меньше в любимой вещи.
Доказательство
Образы вещей (как в пол. 19 этой части мы доказали), которые полагают существование любимой вещи, содействуют стремлению души, которым она стремится воображать саму любимую вещь. Но радость полагает существование радостной вещи, и тем больше, чем больше аффект радости: ибо она (по схол. пол. 11 этой части) есть переход к большему совершенству. Следовательно, образ радости любимой вещи содействует в любящем стремлению его души, т. е. (по схол. пол. 11 этой части) возбуждает в любящем радость, и тем большую, чем больше был этот аффект в любимой вещи. Это первое. Затем, поскольку какая-нибудь вещь удручается печалью, постольку она разрушается, и тем больше, чем большей удручена печалью (по той же схол. пол. II этой части). Следовательно (по пол. 19 этой части), если кто-либо вообразит, что то, что он любит, удручено печалью, тот и сам будет удручен печалью, и тем большей, чем больше этот аффект в любимой вещи, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXII
Если мы вообразим, что кто-нибудь причиняет радость вещи, которую мы любим, то мы почувствуем к нему любовь. Если же, напротив, мы вообразим, что он причиняет ей печаль, то мы почувствуем к нему ненависть.
Доказательство
Кто вещи, которую мы любим, причиняет радость или печаль, тот и нам причиняет радость или печаль, когда именно мы воображаем, что любимая нами вещь испытывает радость или печаль (по пред. пол.). Но эта радость или печаль предполагается существующей в нас в сопровождении идеи внешней причины. Следовательно (по схол. пол. 13 этой части), если мы вообразим, что кто-нибудь причиняет радость или печаль вещи, которую мы любим, то мы почувствуем к нему любовь или ненависть, – что и требовалось доказать.
Схолия
Положение 21 объясняет нам, что такое сострадание, которое мы можем определить так, что оно есть печаль, происходящая от несчастья другого. Но каким именем нужно назвать радость, вызываемую счастьем другого, я не знаю. Далее, любовь к тому, кто делает добро другому, мы будем называть благосклонностью, а ненависть к тому, кто делает зло другим, – негодованием. Наконец, нужно заметить, что мы сострадаем не только той вещи, которую любили (как мы показали в пол. 21), но также и той, к которой мы прежде не имели никакого аффекта, только считали ее подобной себе (как я покажу ниже); и поэтому мы бываем благосклонны и к тому, кто делает добро подобному нам, и чувствуем негодование к тому, кто наносит вред подобному нам.
ПОЛОЖЕНИЕ XXIII
Если кто вообразит, что то, что он ненавидит, удручено печалью, то он будет радоваться, и если, напротив, он вообразит, что оно испытывает радость, то он будет печалиться; и каждый из этих аффектов будет тем больше или меньше, чем больше или меньше противоположный ему аффект находится в том, что он ненавидит.
Доказательство
Поскольку ненавистная вещь удручается печалью, постольку она разрушается, и тем более, чем большей печалью удручается (по схол. пол. 11 этой части). Итак, кто вообразит (по пол. 20 этой части), что вещь, которую он ненавидит, испытывает печаль, тот сам, наоборот, будет испытывать радость, и тем большую, чем большую печаль воображает в ненавистной ему вещи. Это первое. Затем, радость полагает существование вещи (по схол. пол. 11 этой части), и тем более, чем большею представляется радость. Если кто воображает, что тот, кого он ненавидит, испытывает радость, то это воображение (по пол. 13 этой части) будет стеснять его стремление, т. е. (по схол. пол. 11 этой части) тот, кто ненавидит, будет испытывать печаль, – что и требовалось доказать.
Схолия
Эта радость вряд ли может быть прочной и вряд ли может существовать без всякого столкновения в душе. Ибо (как я сейчас покажу в пол. 27), поскольку мы воображаем, что вещь, подобная нам, удручена печалью, постольку мы должны печалиться; и наоборот, если мы вообразим, что она радуется. Но здесь мы имеем в виду только ненависть.
ПОЛОЖЕНИЕ XXIV
Если мы вообразим, что кто-нибудь причиняет радость вещи, которую мы ненавидим, то мы будем питать и к нему ненависть. Если же, напротив, мы, вообразим, что он причиняет ей печаль, то мы будем питать к нему любовь.
Доказательство
Это положение доказывается таким же образом, как и положение 22 этой части, которое и смотри.
Схолия
Эти и подобные аффекты ненависти относятся к зависти, которая поэтому есть не что иное, как сама ненависть, поскольку она рассматривается располагающей человека таким образом, что он радуется при несчастий другого, и, наоборот, печалится при его счастье.
ПОЛОЖЕНИЕ XXV
Мы стремимся утверждать о себе и о любимом предмете все то, что, как мы воображаем, причиняет нам или любимой вещи радость; и, напротив, стремимся отрицать все то, что, как мы воображаем, нам или любимой вещи причиняет печаль.
Доказательство
Что мы воображаем причиняющим любимой вещи радость или печаль, то и нам причиняет радость или печаль (по пол. 21 этой части). Но душа (по пол. 12 этой части), насколько может, стремится воображать то, что причиняет нам радость, т. е. (по пол. 17 части 2 и его короля.) представлять это присутствующим; и, напротив (по пол. 13 этой части), исключать существование того, что нам причиняет печаль. Следовательно, мы стремимся утверждать о себе и о любимой вещи все то, что мы воображаем причиняющим нам или любимой вещи радость, и наоборот, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXVI
Мы стремимся утверждать о вещи, которую ненавидим, все то, что, как мы воображаем, причиняет ей печаль и, напротив, стремимся отрицать то, что, как мы воображаем, причиняет ей радость.
Доказательство
Это положение вытекает из положения 23, как предыдущее из положения 21 этой части.
Схолия
Из этого мы видим, что часто случается, что человек о себе и о любимой вещи имеет преувеличенное мнение и, напротив, ненавистную вещь ценит ниже ее достоинства. Такое воображение, когда оно относится к самому человеку, имеющему о себе преувеличенное мнение, называется гордостью и есть вид помешательства, так как человек грезит с открытыми глазами, будто он может сделать все то, что существует только в его воображении и что он представляет себе как действительность и наслаждается этим, пока не представит себе что-нибудь такое, что исключает существование этих грез и ограничивает его способность действия. Итак, гордость есть радость, происходящая оттого, что человек имеет преувеличенное мнение о себе. Далее, радость, происходящая оттого, что человек ценит другого выше надлежащего, называется превознесением, и, наконец, та радость, которая происходит оттого, что человек ценит другого меньше надлежащего, называется пренебрежением.
ПОЛОЖЕНИЕ XXVII
Если мы воображаем, что вещь нам подобная и не сопровождающаяся в нас никаким аффектом испытывает какой-нибудь аффект, то вследствие этого и мы чувствуем подобный же аффект.
Доказательство
Образы вещей суть впечатления человеческого тела, идеи которых представляют внешние тела как бы присутствующими при нас (по схол. пол. 17 части 2), т. е. (по пол. 16 части 2) идеи которых заключают в себе природу нашего тела и вместе присутствующую природу внешнего тела. Итак, если природа внешнего тела подобна природе нашего тела, тогда идея внешнего тела, которое мы воображаем, будет содержать в себе впечатление нашего тела вместе с впечатлением внешнего тела и, следовательно, если мы вообразим, что кто-нибудь подобный нам испытывает какой-нибудь аффект, то это воображение будет выражать впечатление нашего тела, подобное этому аффекту, и поэтому-то, если мы воображаем, что какая-нибудь вещь, подобная нам, испытывает какой-нибудь аффект, и мы вместе с ней испытываем подобный же аффект. Если же мы ненавидим подобную нам вещь, то (по пол. 23 этой части) испытываем аффект противоположный, а не подобный, – что и требовалось доказать.
Схолия I
Это подражание аффектов, когда оно относится к печали, называется состраданием (см. о нем схол. пол. 22 этой части), а когда относится к желанию, то соревнованием, которое поэтому есть не что иное, как пожелание какой-нибудь вещи, зарождающееся в нас вследствие того, что мы воображаем, что другие подобные нам имеют такое же пожелание.
Королларий I
Если мы воображаем, что кто-нибудь, к кому мы относимся без всякого аффекта, причиняет радость вещи нам подобной, то мы и к нему чувствуем любовь. Если же, напротив, мы воображаем, что он причиняет ей печаль, то мы к нему чувствуем ненависть.
Доказательство
Это доказывается из предыдущего положения так же, как положение 22 этой части из положения 21.
Королларий II
Мы не можем ненавидеть вещь, которой сострадаем, из-за того, что страдание ее причиняет нам печаль.
Доказательство
Ибо если бы мы могли из-за этого ненавидеть ее, то (по пол. 23 этой части) мы радовались бы из-за ее печали, что противоречит предположению.
Королларий III
Вещь, которой мы сострадаем, мы стараемся, насколько можем, освободить от страдания.
Доказательство
То, что причиняет печаль вещи, которой мы сострадаем, причиняет и нам подобную же печаль (по пред. пол.); поэтому мы стараемся вспоминать все то, что уничтожает существование той вещи или что разрушает ее (по пол. 13 этой части), т. е. (по схол. пол. 9 этой части) стремимся разрушить это или определяемся к его разрушению; и, следовательно, вещь, которой мы сострадаем, мы стараемся освободить от ее страдания, – что и требовалось доказать.
Схолия
Это желание или стремление благотворить, вытекающее из того, что мы сострадаем той вещи, которой желаем оказать благодеяние, называется благожеланием, которое поэтому есть не что иное, как пожелание, вытекающее из сострадания. Впрочем, о любви и ненависти к тому, кто, как мы воображаем, делает добро или зло вещи, которую мы воображаем подобной нам, см. схолию положения 22 этой части.
ПОЛОЖЕНИЕ XXVIII
Мы стараемся содействовать тому, чтобы делалось все то, что мы воображаем способствующим радости; то же, что мы воображаем противодействующим ей или способствующим печали, мы стараемся устранить или разрушить.
Доказательство
То, что мы воображаем способствующим радости, мы стараемся, насколько можем, воображать (по пол. 12 этой части), т. е. (по пол. 17 части 2) будем стараться, насколько можем, представлять его присутствующим при себе или действительно существующим. Но стремление души или способность мышления по природе равна и одновременна со стремлением или способностью тела к действованию (что ясно следует из королл. пол. 7 и королл. пол. 11 части 2). Поэтому мы всячески стремимся, или (что по схол. пол. 9 этой части одно и то же) желаем и ставим целью, чтобы это так существовало. Это первое. Затем, если мы вообразим, что то, что мы считаем причиною печали, т. е. (по схол. пол. 13 этой части) то, что мы ненавидим, разрушается, то мы будем радоваться (по пол. 20 этой части). Следовательно (по первой части этого пол.), мы будем стремиться разрушить это или (по пол. 13 этой части) устранить, чтобы не созерцать его. Это второе. Итак, мы стараемся содействовать тому и проч., – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXIX
Мы будем также стремиться делать все то, о чем воображаем, что люди смотрят на него с радостью и, напротив, будем избегать делать то, о чем воображаем, что люди избегают его.
Доказательство
Если мы вообразим, что люди любят или ненавидят что-нибудь, то и мы также это будем любить или ненавидеть (по пол. 27 этой части), т. е. (по схол. пол. 13 этой части) будем радоваться или печалиться из-за присутствия этой вещи; следовательно (по пред. пол.), мы будем стремиться делать все то, о чем воображаем, что люди любят его или смотрят на него с радостью и проч., – что и требовалось доказать.
Схолия
Это стремление делать что-нибудь или воздерживаться от чего-нибудь по той одной причине, чтобы понравиться людям, называется честолюбием, особенно когда мы так сильно стремимся понравиться толпе, что делаем некоторые вещи или избегаем их даже во вред себе и другому; в других же случаях это обыкновенно называют гуманностью. Далее, радость, с какою мы воображаем действие другого, которым он стремится понравиться нам, я называю похвалою; печаль же, с которой мы отвращаемся от его действия, я называю порицанием.
ПОЛОЖЕНИЕ XXX
Если кто-нибудь сделал нечто такое, что, как он воображает, причиняет другим радость, то он сам будет испытывать радость, сопровождающуюся идеей его самого как причины или будет созерцать самого себя с радостью. Если же, напротив, он сделал нечто такое, что, как он воображает, причиняет другим печаль, то он будет созерцать и себя самого с печалью.
Доказательство
Кто воображает, что он причиняет другим радость или печаль, тот по тому самому (по пол. 27 этой части) сам будет испытывать радость или печаль. Но так как человек (по пол. 19 и 23 части 2) сознает себя посредством впечатлений, которыми определяется к деятельности, то, следовательно, тот, кто сделал нечто такое, что как он воображает, причиняет другим радость, и сам будет испытывать радость с сознанием себя как причины, или сам себя будет созерцать вместе с радостью, и наоборот, – что и требовалось доказать.
Схолия
Так как любовь (по схол. пол. 13 этой части) есть радость, сопровождаемая идеей внешней причины, а ненависть есть печаль, также сопровождаемая идеей внешней причины, то эти радость и печаль будут видами любви и ненависти. Но так как любовь и ненависть относятся к внешним предметам, то мы будем обозначать эти аффекты другими названиями; именно радость, сопровождаемую идеей внешней причины, будем называть славой, а печаль, противоположную ей, стыдом; это в том случае, когда радость и печаль происходят оттого, что человек думает, что его хвалят или порицают. В других случаях радость, сопровождаемую идеей внешней причины, я буду называть успокоением в самом себе, а печаль, противоположную ей, раскаянием. Затем, так как (по короля, пол. 17 части 2) бывает, что радость, которую кто-либо, по его мнению, причиняет другим, является только воображаемой и (по пол. 25 этой части) так как каждый стремится воображать о себе все то, что, как он считает, причиняет ему радость, то легко может быть, что славолюбивый станет гордым и вообразит, что он всем приятен, тогда как он всем в тягость.
ПОЛОЖЕНИЕ XXXI
Если мы вообразим, что кто-нибудь любит, желает или ненавидит что-нибудь, что мы сами любим, чего желаем или что ненавидим, то мы вследствие этого тем постояннее будем любить вещь, и проч. Если же мы вообразим, что они питают отвращение к тому, что мы любим, или наоборот, тогда в нас произойдет колебание души.
Доказательство
По тому одному, что мы воображаем, что кто-нибудь любит что-нибудь, и мы будем любить то же самое (по пол. 27 этой части). Но предположим, что и без того мы уже любим это, тогда, следовательно, к любви присоединяется новая причина, которая поддерживает ее; и потому то, что мы любим, мы будем любить еще постояннее. Затем, на том основании, что кто-нибудь чувствует отвращение к чему-нибудь, и мы тоже будем чувствовать к этому отвращение (по тому же пол.). Но если предположить, что мы в то же время любим это, то отсюда в одно и то же время мы будем любить это и чувствовать отвращение к нему или (по схол. пол. 17 этой части) в нас будет колебание души, – что и требовалось доказать.
Королларий
Отсюда и из положения 28 следует, что каждый, насколько может, стремится к тому, чтобы все любили то, что он любит, и ненавидели то, что он ненавидит. Это поэт выражает так[3]Ovid. Amor. II, 19, 4–5..
Speremus pariter, pariter metuamus amantes,
Ferreus est, si quis, quod sinit alter, amat.
Схолия
Это стремление к тому, чтобы каждый был согласен с нами относительно того, что мы любим или ненавидим, есть собственно честолюбие (см. схол. пол. 29 этой части). И поэтому мы видим, что каждый по природе желает того, чтобы все жили согласно его понятиям; но так как все одинаково желают этого, то и приходят в столкновение между собой, и в то время как все хотят, чтобы их все любили и хвалили, все ненавидят друг друга.
ПОЛОЖЕНИЕ XXXII
Если мы вообразим, что кто-нибудь наслаждается вещью, которой только он один может владеть, то мы будем стараться сделать так, чтобы он не владел ею.
Доказательство
Только потому, что мы воображаем, что кто-нибудь наслаждается какой-нибудь вещью, мы (по пол. 28 этой части с его 1 королл.) будем любить ее и будем желать наслаждаться ею. Но (по пред. пол.) мы воображаем, что этой нашей радости препятствует то, что другой наслаждается той же вещью. Следовательно (по пол. 28 этой части), мы будем стараться, чтобы он не владел ею, – что и требовалось доказать.
Схолия
Итак, мы видим, что природа людей большей частью такова, что они чувствуют сострадание к тому, кому живется плохо, и завидуют тому, кому живется хорошо, и (по пред. пол.) ненавидят его тем больше, чем больше любят ту вещь, которой в их воображении обладает другой. Далее, мы видим, что из того же свойства человеческой природы, из которого вытекает то, что люди бывают милосердны, вытекает также и то, что они бывают завистливы и честолюбивы. Наконец, если мы обратимся к опыту, то найдем, что и он учит нас всему этому, особенно если мы обратим внимание на ранние годы нашей жизни. Ибо дети, тело которых постоянно находится как бы в равновесии, смеются, или плачут, как показывает опыт, только потому, что видят, как плачут или смеются другие, и кроме того, видя то, что делают другие, непременно желают подражать этому и, наконец, желают для себя всего того, чем наслаждаются, как им кажется, другие. Дело в том, что образы вещей, как мы сказали, суть впечатления, испытываемые человеческим телом, или состояния, которые человеческое тело претерпевает от действия внешних причин и которыми располагается к такому или другому действию.
ПОЛОЖЕНИЕ XXXIII
Когда мы любим вещь, подобную нам, то стараемся, насколько можем, сделать так, чтобы и она нас любила.
Доказательство
Вещь, которую мы любим, мы стараемся, насколько можем, предпочитать другим (по пол. 12 этой части). Итак, если вещь подобна нам, то мы будем стараться причинять ей радость предпочтительно перед другими (по пол. 29 этой части), или будем стараться, насколько можем, сделать так, чтобы любимая вещь испытывала радость, сопровождаемую идеей о нас самих, т. е. (по схолии пол. 13 этой части) чтобы она нас взаимно любила, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXXIV
Чем больше тот аффект, который, как мы воображаем, испытывает по отношению к нам любимая вещь, тем больше будем мы хвалиться этим.
Доказательство
Мы (по пред. пол.) стараемся, насколько можем, чтобы любимая вещь нас взаимно любила, т. е. (по схол. пол. 13 этой части) чтобы любимая вещь испытывала радость, сопровождаемую идеей о нас самих. Поэтому чем больше та радость, которую, как мы воображаем, любимая вещь испытывает из-за нас, тем больше это старание поддерживается, т. е. (по пол. 11 этой части с его схолией) тем больше мы испытываем радости. А когда мы радуемся из-за того, что причиняем радость другому, нам подобному, тогда и на себя мы смотрим с радостью (по пол. 30 этой части). Следовательно, чем больше тот аффект, который, как мы воображаем, испытывает по отношению к нам любимая вещь, тем с большей радостью мы будем созерцать себя самих или (по схолии пол. 30 этой части) тем больше будем хвалиться этим, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXXV
Если кто-нибудь вообразит, что любимая вещь соединяется с другим такими же или еще более тесными узами дружбы, чем какими он только сам был связан с нею, то он будет испытывать к самой любимой вещи ненависть и будет завидовать этому другому.
Доказательство
Чем больше в чьем-либо воображении любовь, которую питает к нему любимая вещь, тем больше тот будет этим хвалиться (по пред. пол.), т. е. (по схол. пол. 30 этой части) тем больше будет радоваться; поэтому (по пол. 28 этой части) он будет стараться, насколько может, воображать любимую вещь связанной с ним теснейшим образом; это стремление или пожелание будет в нем усиливаться, если он вообразит, что и другой желает для себя того же. Но мы предполагаем, что это стремление или пожелание его обуздывается образом самой любимой вещи в сопровождении образа того, с кем соединяется любимая вещь; следовательно (по схол. пол. 11 этой части), по тому самому он будет удручен печально, сопровождаемой идеей любимой вещи как причиной и вместе с тем образом другого, т. е. (по схол. пол. 13 этой части) будет чувствовать ненависть к любимой вещи и в то же время к тому другому (по королл. пол. 15 этой части), которому из-за того (по пол. 23 этой части), что он наслаждается любимой вещью, будет завидовать, – что и требовалось доказать.
Схолия
Эта ненависть к любимой вещи, соединенная с завистью, называется ревностью, которая, таким образом, есть не что иное, как колебание души, происходящее из любви и вместе с тем из ненависти, сопровождаемой идеей того, кому завидуют. Кроме того, эта ненависть к любимой вещи будет больше (или меньше) по мере радости, какую ревнивец обыкновенно получал от взаимной любви любимой вещи, а также по мере того аффекта, который он испытывал по отношению к тому, кого он представляет себе присвоившим любимую вещь. Ибо если он его возненавидел, то по тому самому и любимую вещь (по пол. 24 этой части) будет ненавидеть, так как он представляет ее себе доставляющей радость предмету, который он ненавидит, и также потому (по короля, пол. 15 этой части), что он вынужден соединять образ любимой вещи с образом того, кого он ненавидит. Это большей частью бывает при любви к женщине. Ибо кто представит себе, что женщина, которую он любит, отдается другому, тот не только будет опечален тем, что его собственное пожелание встречает противодействие, но еще чувствует отвращение к ней из-за того, что образ любимой вещи он невольно соединяет со срамными частями и извержениями другого. К этому, наконец, присоединяется и то, что любимая женщина принимает ревнивца уже не с тем видом, с каким она обыкновенно принимала его, чем также любящий опечаливается, как я вскоре покажу.
ПОЛОЖЕНИЕ XXXVI
Кто вспоминает о вещи, которой он наслаждался однажды, тот желает обладать ей при тех же обстоятельствах, при которых наслаждался в первый раз.
Доказательство
Все, что человек видит вместе с вещью, доставившей ему наслаждение, будет (по пол. 15 этой части) случайно причиной радости; поэтому (по пол. 28 этой части) он будет желать владеть всем этим вместе с вещью, которая ему доставила удовольствие, другими словами – вещью со всеми теми обстоятельствами, при каких он наслаждался ею в первый раз, – что и требовалось доказать.
Королларий
Если, таким образом, любящий заметит, что недостает одного из этих обстоятельств, то он будет печалиться.
Доказательство
Ибо поскольку он замечает отсутствие какого-нибудь обстоятельства, постольку воображает нечто, что исключает существование той вещи. Но так как он желает этой вещи или обстоятельства (по пред. пол.) из любви, то (по пол. 19 этой части) он и будет печалиться, насколько представляет себе ее отсутствие, – что и требовалось доказать.
Схолия
Эта печаль, поскольку она относится к отсутствию того, что мы любим, называется тоской.
ПОЛОЖЕНИЕ XXXVII
Желание, происходящее из печали или радости, из ненависти или любви, бывает тем больше, чем больше аффект.
Доказательство
Печаль (по схол. пол. 11 этой части) уменьшает или стесняет способность человека к деятельности, т. е. (по пол. 7 этой части) уменьшает или стесняет стремление, по которому человек стремится сохранить свое существование, поэтому (по пол. 5 этой части) она противоположна этому стремлению; и все стремление человека, удрученного печалью, состоит в том, чтобы устранить печаль. Но чем больше (по опред. печали) печаль, тем большей части человеческой способности к деятельности она необходимо противодействует. Следовательно, чем больше печаль, тем с большей способностью к деятельности человек будет стараться устранить ее, т. е. (по схол. пол. 9 этой части) тем с большим желанием или позывом будет стремиться к ее устранению. Далее, так как радость (по той же схол. пол. 11 этой части) усиливает или поддерживает способность человека к деятельности, то легко доказать тем же способом, что человек, испытывающий радость, ничего так не желает, как того, чтобы сохранить ее, и притом тем с большим желанием, чем больше будет радость. Наконец, так как ненависть и любовь сами суть аффекты радости или печали, то из этого также следует, что стремление, позыв или желание, порождаемое ненавистью или любовью, будет больше (или меньше) по мере ненависти и любви, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXXVIII
Если кто-либо начнет ненавидеть любимую вещь так, что любовь совершенно исчезнет, то он при одинаковой причине будет преследовать ее большей ненавистью, чем если бы он никогда не любил ее, и тем большей, чем больше была прежде любовь.
Доказательство
Ибо если кто-либо начинает ненавидеть вещь, которую любит, то у него стесняется больше позывов, чем как если бы он не любил ее. Действительно, любовь есть радость (по схол. пол. 13 этой части), которую человек стремится, насколько может (по пол. 28 этой части), сохранить; и притом тем (по той же схол.), что он представляет любимую вещь присутствующей и (по пол. 21 этой части) насколько может доставляет ей радость; такое стремление (по предыд. пол.) бывает тем больше, чем больше была любовь, так же как и стремление сделать так, чтобы и любимая вещь любила его взаимно (см. пол. 33 этой части). Но эти стремления сдерживаются ненавистью к любимой вещи (по королл. пол. 13 и по пол. 23 этой части). Следовательно, любящий (по схол. пол. 11 этой части) по этой самой причине будет удручен печалью, и тем большей, чем больше была любовь; т. е. кроме печали, которая была причиной ненависти, является еще другая, вследствие того, что он любил вещь, и, следовательно, он будет созерцать любимую вещь с большим аффектом печали, т. е. (по схол. пол. 13 этой части) будет преследовать ее большей ненавистью, чем в том случае, если бы раньше он не любил ее, и тем большей, чем больше любовь, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XXXIX
Если кто-либо ненавидит кого-нибудь, то будет стремиться делать ему зло, если только не будет бояться, что от этого произойдет для него большее зло; и напротив, кто любит кого-нибудь, тот по тому же закону будет стремиться делать ему добро.
Доказательство
Ненавидеть кого-нибудь – значит (по схол. пол. 13 этой части) воображать его причиной печали; поэтому (по пол. 28 этой части) тот, кто ненавидит кого-нибудь, будет стремиться устранить его или уничтожить. Но если он боится от этого большей печали, или (что то же) еще большего зла для себя и думает, что он может избежать его, не делая тому, кого ненавидит, задуманного зла, то он пожелает воздержаться от причинения зла и пожелает (по пол. 37 этой части) с большим стремлением, чем было то, которое побуждало его причинить зло, и поэтому оно одержит перевес, как мы предполагали. Доказательство второй части идет таким же способом. Следовательно, если кто ненавидит кого-нибудь, и проч., – что и требовалось доказать.
Схолия
Под добром я разумею всякого рода радость и потом все, что ведет к ней, и в особенности то, что удовлетворяет всякому желанию, каково бы оно ни было. Под злом же я понимаю всякого рода печаль и в особенности то, что обманывает наши желания. Ибо выше (в схолии пол. 9 этой части) мы показали, что мы желаем чего-нибудь не потому, что считаем его добром, но, напротив, называем добром то, чего желаем, и, следовательно, то, к чему чувствуем отвращение, называем злом. Поэтому каждый по собственному аффекту судит или оценивает, что хорошо, что плохо, что лучше, что хуже и что, наконец, всего лучше или что всего хуже. Так, скупой считает самым лучшим обилие денег, а неимение их считает самым худшим. Честолюбец же ничего так не желает, как славы, и, напротив, ничего так не боится, как стыда. Для завистливого ничего не может быть приятнее несчастья других и ничего невыносимее их счастья. И таким образом, каждый по своему аффекту считает какую-нибудь вещь хорошей или плохой, полезной или бесполезной. Затем, тот аффект, который настраивает человека так, что он не желает того, чего ему хочется, или желает того, чего ему не хочется, называется опасением, которое есть не что иное, как страх, побуждающий человека избегать зла, которое он считает будущим, посредством меньшего зла (см. пол. 28 этой части). Но если зло, которого он опасается, есть стыд, то опасение называется стыдливостью. Наконец, если желание избежать будущего зла сдерживается опасением другого зла, так что человек не знает, чего ему лучше желать, то страх называется смущением, особенно если зло, которого опасаются, является наибольшим.
ПОЛОЖЕНИЕ XL
Кто вообразит, что другой ненавидит его, и не думает, чтобы он сам подал ему какую-нибудь причину для ненависти, тот будет взаимно ненавидеть его.
Доказательство
Кто вообразит, что другой чувствует ненависть, тот на этом основании и сам будет чувствовать ненависть (по пол. 21 этой части), т. е. (по схол. пол. 13 этой части) печаль, сопровождаемую идеей внешней причины. Но он (по предположению) не воображает никакой другой причины этой печали, кроме того лица, которое его ненавидит. Следовательно, потому, что он воображает себя ненавидимым кем-нибудь, он будет удручаться печалью, сопровождаемой идеей того, кто его ненавидит или (по той же схол.) будет его ненавидеть, – что и требовалось доказать.
Схолия I
Если кто-либо вообразит, что он дал основание для ненависти, то он (по пол. 30 этой части и его схол.) будет чувствовать стыд. Но это (по пол. 25 этой части) случается редко. Кроме того, эта взаимность ненависти может возникнуть оттого, что за ненавистью следует стремление делать зло тому, кого ненавидят (по пол. 39 этой части). Итак, кто воображает, что он ненавидим кем-нибудь, тот будет воображать его причиной какого-нибудь зла или печали; и поэтому он будет удручен печалью или страхом, сопровождаемыми идеей того, кто его ненавидит, как причиной, т. е. будет его ненавидеть, как было сказано выше.
Королларий I
Если кто-либо вообразит, что тот, кого он любит, испытывает к нему ненависть, то он будет чувствовать одновременно и ненависть, и любовь. Ибо поскольку он воображает, что он ненавидим любимым человеком, постольку он определяет (по пред. пол.) иметь к нему взаимную ненависть. Но (по предположению) он тем не менее любит его. Следовательно, он будет чувствовать одновременно и ненависть, и любовь.
Королларий II
Если кто-либо вообразит, что кто-нибудь, к кому он относился без всякого аффекта, причинил ему из ненависти какое-нибудь зло, то он тотчас же станет стремиться отплатить ему тем же злом.
Доказательство
Кто вообразит, что кто-нибудь питает к нему ненависть, тот также (по пред. пол.) возненавидит его и (по пол. 26 этой части) будет стремиться припомнить все то, что может причинить ему печаль, и будет стараться (по пол. 39 этой части) сделать ему это. Но (по предположению) первое, что он вообразит в этом роде, это – причиненное себе зло. Следовательно, он немедленно станет стремиться отплатить ему этим же злом, – что и требовалось доказать.
Схолия II
Стремление причинить зло тому, кого мы ненавидим, называется гневом; стремление же отплатить злом за причиненное нам зло называется местью.
ПОЛОЖЕНИЕ XLI
Если кто-либо вообразит, что кто-нибудь любит его, и думает, что он не подал никакой причины к этому (что может быть по короля, пол. 15 и по пол. 16 этой части), то и он будет его любить.
Доказательство
Это положение доказывается тем же путем, что и предыдущее; см. также его схолию.
Схолия I
Если кто подумает, что он дал основание для любви к нему, то он будет хвалиться этим (по пол. 30 этой части с его схол.); это случается довольно часто. А противоположный этому случай, как мы сказали, бывает тогда, когда кто-либо вообразит, что кто-нибудь его ненавидит (см. схол. пред. пол,). Далее, эта взаимная любовь и, следовательно (по пол. 39 этой части), стремление делать добро тому, кто нас любит и кто (по пол. 39 этой части) стремится нам делать добро, называется благодарностью. Но мы видим, что люди гораздо более склонны мстить, чем платить благодеяниями за благодеяния.
Королларий
Кто вообразит, что тот, кого он ненавидит, любит его, тот будет чувствовать вместе и ненависть, и любовь. Это доказывается тем же путем, как и первый королларий предыдущего положения.
Схолия II
Если ненависть перевесит, то он будет стремиться тому, кто его любит, причинить зло: аффект этот называется жестокостью, особенно если думают, что тот, кто любит, не подал никакой причины к ненависти.
ПОЛОЖЕНИЕ XLII
Кто из любви или в надежде на славу делает кому-нибудь благодеяние, тот будет опечален, если увидит, что его благодеяние принимается без благодарности.
Доказательство
Кто любит какую-нибудь вещь, себе подобную, тот стремится, насколько может, сделать так, чтобы и она его любила (по пол. 33 этой части). Кто, таким образом, делает кому-нибудь благодеяние из любви, тот делает это, побуждаемый желанием, чтобы и его любили, т. е. (по пол. 34 этой части) в надежде на славу или (по схол. пол. 30 этой части) на радость; поэтому (по пол. 12 этой части) он будет стремиться, насколько может, воображать эту причину славы или представлять ее действительно существующей. Но (по предположению) он воображает иное, что исключает существование этой причины. Следовательно (по пол. 19 этой части), этим самым он будет опечален, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XLIII
Ненависть усиливается взаимной ненавистью и может быть, наоборот, уничтожена любовью.
Доказательство
Кто воображает, что тот, кого он ненавидит, чувствует к нему ненависть, у того по той самой причине возникает (по пол. 40 этой части) новая ненависть, в то время как (по предположению) еще продолжается прежняя. Если же, напротив, он вообразит, что тот чувствует к нему любовь, то, поскольку он воображает это, постольку (по пол. 29 этой части) созерцает себя с радостью и постольку (по пол. 29 этой части) будет стремиться нравиться ему, т. е. (по пол. 40 этой части) постольку будет стремиться не иметь ненависти к нему и не причинять ему печали. Это стремление (по пол. 37 этой части) будет больше или меньше по мере аффекта, из которого оно проистекает. И потому если это стремление будет больше того, которое возникает из ненависти и которое побуждает причинять печаль ненавидимой вещи (по пол. 26 этой части), то оно одержит перевес и уничтожит в душе ненависть, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XLIV
Ненависть, которая вполне побеждается любовью, переходит в любовь, и любовь отсюда бывает больше, чем была бы, если бы ей не предшествовала ненависть.
Доказательство
Это доказывается таким же образом, как и пол. 38 этой части. Ибо кто вещь, которую ненавидит или которую обыкновенно созерцает с печалью, начинает любить, тот радуется уже по тому одному, что он любит, и к этой радости, которая заключается в любви (см. опред. ее в схолии пол. 13 этой части), присоединяется еще другая, которая происходит оттого, что стремление устранить печаль, заключающуюся в ненависти (как мы показали в пол. 37 этой части) вполне поддерживается, сопровождаемое идеей того, кого ненавидели, как причиной.
Схолия
Хотя все это в действительности так, однако же никто не будет стремиться ненавидеть или причинять печаль какой-нибудь вещи с тем, чтобы потом насладиться этой большей радостью, т. е. никто не пожелает, в надежде на вознаграждение вреда, нанести себе вред, и не пожелает заболеть в надежде на выздоровление. Ибо всякий всегда стремится сохранять свое существование и, насколько возможно, устранять печаль. Если бы можно было думать противоположное, что человек может желать ненавидеть кого-нибудь с тем, чтобы потом любить его большей любовью, тогда это значило бы, что он всегда будет желать ненавидеть его. Ибо чем больше будет ненависть, тем больше будет любовь, и поэтому он всегда будет желать, чтобы ненависть усиливалась более и более, и по этой же причине человек будет стремиться сильнее болеть, чтобы впоследствии наслаждаться большею радостью при восстановлении здоровья; а следовательно, он будет стремиться всегда болеть, – что (по пол. 6 этой части) абсурдно.
ПОЛОЖЕНИЕ XLV
Если кто-либо вообразит, что кто-нибудь, подобный ему, питает ненависть к вещи, подобной той, которую он любит, то он его будет ненавидеть.
Доказательство
Ибо любимая вещь взаимно ненавидит того, кто ее ненавидит (по пол. 40 этой части). Поэтому любящий, воображая, что кто-нибудь ненавидит любимую вещь, тем самым воображает, что любимая вещь испытывает ненависть, т. е. (по схол. пол. 13 этой части) печаль, и вследствие того (по пол. 21 этой части) он печалится, и притом в сопровождении идеи того, кто любимую вещь ненавидит, как причины, т. е. (по схол. пол. 13 этой части) будет его самого ненавидеть, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XLVI
Если кто-либо от человека другого сословия или другой отличной от его нации испытывает радость или печаль, сопровождаемую идеей его под общим именем сословия и нации, как причиной, то он будет любить или ненавидеть не только этого человека, но и всех, принадлежащих к тому же сословию или к той же нации.
Доказательство
Доказательство этого следует из положения 16 этой части.
ПОЛОЖЕНИЕ XLVII
Радость, происходящая от того, что мы воображаем, что ненавидимая нами вещь разрушается или терпит другое зло, не происходит без некоторой душевной печали.
Доказательство
Это следует из положения 27 этой части. Ибо поскольку мы воображаем, что вещь, подобная нам, удручается печалью, постольку мы и сами печалимся.
Схолия
Это положение может быть доказано также из короллария положения 17 части 2. Ибо как скоро мы вспоминаем вещь, то, хотя она действительно не существует, мы ее представляем присутствующей, и тело испытывает то же впечатление. Поэтому поскольку вещь жива в памяти, постольку человек определяется к созерцанию ее с печалью, и это определение, пока существует образ вещи, хотя и сдерживается воспоминанием о тех вещах, которые исключают ее существование, но не уничтожается. А потому человек радуется лишь постольку, поскольку сдерживается это определение; и отсюда следует, что эта радость, вызываемая злом вещи, которую мы ненавидим, будет повторяться каждый раз, как мы вспоминаем об этой вещи. Ибо, как мы сказали, когда возникает образ этой вещи, то, так как он заключает в себе существование этой вещи, это самое определяет человека представлять вещь с той же печалью, с какой он обычно представлял ее, когда она существовала. Но так как с образом этой вещи он соединяет другие образы, которые исключают ее существование, то это определение к печали тотчас же ограничивается, и человек снова радуется, и притом всякий раз, как это будет повторяться. И это есть причина того, почему люди радуются, вспоминая о каком-нибудь прошлом бедствии, и почему им приятно рассказывать об опасностях, от которых они освободились. Ибо, воображая какую-нибудь опасность, они представляют ее как бы еще в будущем и потому определяются к страху; но это определение снова сдерживается идеей освобождения, которая соединилась у них с идеей этой опасности, когда они освободились от нее, и которая снова возвращает им безопасность; и потому они снова радуются.
ПОЛОЖЕНИЕ XLVIII
Любовь и ненависть, например к Петру, уничтожаются, если печаль, которую заключает в себе ненависть, и радость, которую заключает в себе любовь, соединяются с идеей другой причины, и обе они уменьшаются постольку, поскольку мы воображаем, что Петр не один был причиной той или другой.
Доказательство
Это следует уже из определения любви и ненависти, которое см. в схолии положения 13 этой части. Ибо радость называется любовью и печаль – ненавистью к Петру только потому, что Петр считается причиной того или другого аффекта. Таким образом, когда этот аффект уничтожается отчасти или совершенно, тогда уменьшается отчасти или совершенно и аффект к Петру, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ XLIX
Любовь и ненависть к вещи, которую мы воображаем свободной, должна быть при одинаковой причине больше, чем к вещи необходимой.
Доказательство
Вещь, которую мы воображаем свободной, должна быть представляема (по опр. 7 части 1) посредством себя без других. Итак, если она воображается причиной радости или печали, то по этому самому (по схол. пол. 13 этой части) мы будем любить или ненавидеть ее (по пред. пол.), и притом наибольшей любовью или ненавистью, какая только может быть возбуждена данным аффектом. Но если мы вещь, которая есть причина этого аффекта, представим себе необходимой, тогда (по опр. 7 части 1) мы будем воображать, что она не одна, а вместе с другими есть причина этого аффекта; и поэтому (по пред. пол.) любовь и ненависть к ней будет меньше, – что и требовалось доказать.
Схолия
Из этого следует, что люди, воображая себя свободными, испытывают друг к другу большую ненависть или любовь, чем к другим вещам; к этому присоединяется и подражание аффектам, о котором см. положения 27, 34, 40 и 43 этой части.
ПОЛОЖЕНИЕ L
Всякая вещь может быть случайно причиной надежды или страха.
Доказательство
Это положение доказывается тем же путем, каким и положение 15 этой части, которое см. вместе со схолией положения 18 этой части.
Схолия
Вещи, которые случайно бывают причиной надежды или страха, называются хорошими или дурными предзнаменованиями. Затем, поскольку эти предзнаменования бывают причиной надежды или страха, постольку (по опр. надежды и страха, которое см. в схолии 2 пол. 18 этой части) они бывают причиной радости или печали и, следовательно (по ко– ролл. пол. 15 этой части), постольку мы будем их любить или ненавидеть и (по пол. 28 этой части) пользоваться ими как средствами для достижения того, на что мы надеемся, или будем стремиться устранить их как препятствие или как причину страха. Кроме того, из положения 25 этой части следует, что мы от природы так устроены, что считаем то, на что надеемся, легким, и то, чего боимся, трудным, и судим об этом или преувеличенно или считаем его менее важным вопреки действительности. Из этого и произошли суеверия, с которыми люди борются везде.
Впрочем, я не считаю необходимым показывать здесь колебания души, которые возникают от надежды или страха, так как уже из одного определения этих аффектов следует, что нет надежды без страха и страха без надежды (как мы объясним это подробнее в свое время), и так как, кроме того, поскольку мы надеемся или боимся чего-нибудь, постольку любим его или ненавидим. Потому все, что мы сказали о любви и ненависти, каждый легко может применить к надежде и страху.
ПОЛОЖЕНИЕ LI
Разные люди могут от одного и того же предмета испытывать разные впечатления, и один и тот же человек от одного и того же предмета может испытывать в разное время разные впечатления.
Доказательство
Тело человеческое (по постул. 3 части 2) испытывает разнообразные действия внешних тел. Таким образом, два человека в одно и то же время могут испытывать разные впечатления; а поэтому (по акс. 1 после леммы 3, которую см. после пол. 13 части 2) от одного и того же предмета могут получать разные впечатления. Затем (по тому же постул.), человеческое тело может испытывать впечатления то одного, то другого рода, и, следовательно (по той же акс.), от одного и того же предмета в разное время получать разные впечатления, – что и требовалось доказать.
Схолия
Из этого мы видим, каким образом происходит, что один любит то, что другой ненавидит, и чего один боится, того другой не боится, и что один и тот же человек любит то, что раньше ненавидел, и отваживается на то, чего раньше боялся, и проч. Далее, так как каждый по своему аффекту судит о том, что хорошо, что плохо, что лучше и что хуже (см. схол. пол. 39 этой части), то из этого следует, что люди могут различаться как по суждениям, так и по аффектам[4]Что это может быть, несмотря на то, что душа человеческая составляет часть божественного разума, мы показали в схол. пол. 17 части 2.; а вследствие этого бывает, что когда мы сравниваем одних с другими, то они отличаются от нас только различием аффектов, и потому мы одних называем бесстрашными, других робкими, и т. д. Например, я назову бесстрашным того, кто презирает зло, которого я обычно боюсь; и если, кроме того, я обращу внимание на то, что его желание причинять зло тому, кого он ненавидит, и делать добро тому, кого он любит, не сдерживается опасением зла, которое меня обычно сдерживает, то я назову его отчаянным. Затем, мне покажется робким тот, кто боится зла, которое я обычно презираю, и если, кроме того, я обращу внимание на то, что его желание сдерживается опасением зла, которое меня не может сдерживать, то я назову его малодушным; и так будет судить каждый. Наконец, из этой природы человека и непостоянства суждения – так как человек часто судит о вещах только по аффекту и так как вещи, которые, по его мнению, причиняют радость и печаль и которые он старается вызвать к существованию или устранить, часто существуют только в его воображении, не говоря уже о многом другом, что мы показали о недостоверности вещей во 2 части, – мы легко понимаем, что человек часто бывает причиной как того, чтобы печалиться, так и того, чтобы радоваться; другими словами, как своей радости, так и печали, сопровождаемых идеей его самого как причины. Из этого также мы легко понимаем, что такое раскаяние, и что – довольство собой; именно, раскаяние есть печаль, сопровождаемая идеей самого себя, а довольство собою есть радость, сопровождаемая идеей самого себя как причиной. И эти аффекты бывают самыми сильными, так как люди считают себя свободными. См. положение 49 этой части.
ПОЛОЖЕНИЕ LII
Предмет, который мы видели ранее с другими предметами, или в котором мы не воображаем ничего, кроме того, что обще ему со многими, мы будем представлять себе не так долго, как тот, о котором мы воображаем, что он имеет нечто особенное.
Доказательство
Как только мы вообразим предмет, который мы видели вместе с другими, то сразу же вспомним и другие (по пол. 18 части 3, и см. также его схолии), и таким образом от представления одного мы немедленно переходим к представлению другого. Точно то же бывает и с предметом, в котором мы не воображаем ничего, что не было бы обще ему с другими. Ибо мы тем самым предполагаем, что мы в нем не находим ничего, чего прежде не видели бы в других предметах. Но когда мы предполагаем, что мы в каком-нибудь предмете представляем себе нечто особенное, чего мы раньше никогда не видели, то выражаем этим не что иное, как то, что душа, пока представляет себе этот предмет, не имеет в себе ничего другого, к представлению чего она могла бы перейти от представления этого предмета. И поэтому она определена к представлению себе только его одного. Следовательно, предмет, который и проч., – что и требовалось доказать.
Схолия
Это впечатление души или воображение отдельной вещи, поскольку она носится в душе одна, называется удивлением; если же оно возбуждается предметом, которого мы боимся, то называется смущением, потому что удивление ко злу до того приковывает к себе представления человека, что он не может рассуждать о чем-нибудь другом, посредством чего можно было бы избежать этого зла. Но если то, чему мы удивляемся, есть благоразумие человека, прилежание или что-нибудь в этом роде, и мы представляем, что этим он далеко превосходит нас, тогда удивление называется уважением; а в другом случае – ужасом, если мы удивляемся гневу человека, его зависти и проч. Затем, если в человеке, которого мы любим, мы удивляемся благоразумию деятельности и проч., то наша любовь по тому самому (по пол 12 этой части) будет еще больше, и эту любовь, соединенную с уважением, мы называем преданностью. И, таким образом, мы можем также понять, как ненависть, надежда, безопасность и другие аффекты соединены с удивлением; а потому мы могли бы вывести больше аффектов, чем сколько существует в общепринятом языке слов для их обозначения. Отсюда видно, что названия аффектов скорее составились из употребления их в житейском языке, чем на основании их точного познания.
Удивлению противополагается презрение, причина которого, впрочем, большей частью заключается в том, что мы на том основании, что видим, как кто-либо какой-нибудь вещи удивляется, любит ее и боится ее, и проч., или на том, что какая-либо вещь с первого взгляда кажется нам похожей на вещи, которым мы удивляемся, любим, которых боимся, и проч. (по пол. 15 с его коралл. и пол. 27 этой части), определяемся к тому, чтобы удивляться этой вещи, любить ее, бояться ее и проч. Но если, вследствие присутствия самой вещи или более тщательного ее рассмотрения, мы бываем вынуждены отрицать в ней все то, что может быть причиной удивления, любви, страха и проч., тогда душа в силу самого присутствия вещи пребывает определенной к мышлению скорее того, чего нет в предмете, чем того, что есть в нем; хотя обычно, наоборот, вследствие присутствия предмета она преимущественно мыслит то, что есть в предмете. Далее, как преданность происходит от удивления к вещи, которую мы любим, так издевательство происходит от презрения к той вещи, которую мы ненавидим или боимся, а пренебрежение – из презрения к тупости, как почитание – из уважения к благоразумию. Наконец, мы можем понять, как любовь, надежда, слава и другие аффекты соединены с презрением, и отсюда вывести еще другие аффекты, которых мы обычно не обозначаем особыми названиями.
ПОЛОЖЕНИЕ LIII
Когда душа представляет себе саму себя и свою способность к деятельности, то она радуется, и тем больше, чем отчетливее она воображает себя и свою способность к деятельности.
Доказательство
Человек знает самого себя не иначе как посредством испытываемых его телом впечатлений и их идей (по пол. 19 и 23 части 2). Следовательно, когда бывает, что душа может созерцать саму себя, тогда она этим самым переходит к большему совершенству, т. е. (по схолии пол. 11 этой части) предполагается испытывающей радость, и тем большую, чем отчетливее она может вообразить себя и свою способность к деятельности, – что и требовалось доказать.
Королларий
Эта радость поддерживается все более и более, чем более человек воображает, что другие хвалят его. Ибо чем больше он воображает, что другие хвалят его, тем большей воображает ту радость, которую он причиняет другим, и притом в сопровождении идеи себя самого (по схол. пол. 29 этой части). И потому (по пол. 27 этой части) он и сам испытывает большую радость, сопровождаемую идеей самого себя, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ LIV
Душа стремится воображать только то, что полагает ее способность к деятельности.
Доказательство
Стремление души или способность есть сама сущность души (по пол. 7 этой части). Сущность же души (как ясно само собой) утверждает только то, что она есть и что может (делать), а не то, что она не есть и чего не может (делать). Поэтому она стремится воображать только то, что утверждает или полагает ее способность к деятельности, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ LV
Когда душа воображает свое бессилие, то она от этого печалится.
Доказательство
Сущность души утверждает только то, что душа есть и что она может (делать), или природе души свойственно воображать только то, что полагает ее способность к деятельности (по пред. пол.). Следовательно, когда мы говорим, что душа, созерцая саму себя, воображает свое бессилие, то говорим этим не что иное, как то, что в то время как душа стремится воображать что-нибудь такое, что полагает ее способность к деятельности, это стремление ее задерживается, другими словами (по схол. пол. 11 этой части), что она печалится, – что и требовалось доказать.
Королларий
Эта печаль еще более поддерживается, если человек воображает, что другие порицают его; это доказывается таким же образом, как и королларий пол. 53 этой части.
Схолия
Эта печаль, сопровождаемая идеей нашей слабости, называется приниженностью; радость же, происходящая от представления самого себя, называется самолюбием или самодовольством. И так как это повторяется каждый раз, как только человек созерцает свои добродетели или свою способность к деятельности, то отсюда и следует, что каждый охотно рассказывает о своих действиях и желает показывать силы как своего тела, так и души, и оттого люди бывают тягостны друг другу. А из этого опять следует, что люди по природе завистливы (см. схол. пол. 24 и схол. 32 этой части) или радуются слабости себе равных и, напротив, печалятся при виде их доблестей. Ибо каждый всякий раз, как воображает свои действия, испытывает радость (по пол. 53 этой части), и тем большую, чем действия его выражают больше совершенства, и чем отчетливее он их воображает, т. е. (по тому, что сказано в схол. 1, пол. 40 части 2) чем более он может их отличать от других и созерцать как особые вещи. Поэтому каждый при созерцании самого себя будет больше всего радоваться тогда, когда он созерцает в себе нечто такое, что он отрицает в остальных. Но если то, что он утверждает о себе, относится к общей идее человека или животного, тогда он радуется не так сильно; наоборот, он будет печалиться, если вообразит, что его действия сравнительно с действиями других слабые, и эту печаль (по пол. 28 этой части) он будет стремиться устранить, и притом тем, что будет превратно толковать действия подобных себе или приукрашивать, насколько возможно, свои собственные. Из этого открывается, что люди по природе склонны к ненависти и зависти, чему содействует также и само воспитание. Ибо родители обыкновенно возбуждают детей к доблести только одним стимулом чести и зависти. Но здесь остается, может быть, то недоразумение, что нередко мы удивляемся доблестям людей и почитаем их. Для устранения его я прибавлю следующий королларий.
Королларий II
Каждый завидует доблести только равного себе.
Доказательство
Зависть есть сама ненависть (см. схол. пол. 24 этой части), или (по схол. пол. 13 этой части) печаль, т. е. (по схол. пол. 11 этой части) аффект, которым сдерживается способность или стремление человека к деятельности. Но человек (по схол. пол. 9 этой части) не стремится ничего делать и не желает ничего, кроме того, что может вытекать из данной его природы. Следовательно, человек не будет желать, чтобы его хвалили за какую-нибудь способность к деятельности или (что то же) за какую-нибудь добродетель, которая свойственна природе другого и чужда его собственной. Поэтому его пожелание не может встречать затруднения, т. е. (по схол. пол. 11 этой части) он не может печалиться оттого, что он видит в ком-нибудь, на него не похожем, какую-нибудь добродетель, и, следовательно, он не может и завидовать ему, но может завидовать равному, который предполагается одинаковой с ним природы, – что и требовалось доказать.
Схолия
Итак, когда мы говорили выше в схол. положения 52 этой части, что мы почитаем человека потому, что удивляемся его благоразумию, храбрости и проч., то это бывает потому (как видно из самого положения), что мы воображаем, что эти добродетели особенно свойственны ему и не составляют чего-нибудь общего с нашей природой; и поэтому мы будем завидовать им не более, чем деревьям в высоте и львам в силе, и проч.
ПОЛОЖЕНИЕ LVI
Есть столько видов радости, печали, пожелания и, следовательно, каждого аффекта, который составляется из них, как, например, душевного колебания, или который производится от этих последних, а именно любви, ненависти, надежды, страха и проч., сколько есть видов предметов, которые производят на нас действие.
Доказательство
Радость и печаль, и, следовательно, аффекты, которые из них составляются или от них производятся, суть страсти (по схол. пол. II этой части), но мы (по пол. 1 этой части) необходимо страдаем, поскольку имеем неполные идеи, и поскольку имеем их (по пол. 3 этой части), постольку лишь и страдаем, т. е. (см. схол. I пол. 40 части 2) постольку лишь необходимо страдаем, поскольку воображаем, другими словами (см. пол. 17 части 2 с его схол.), поскольку испытываем действие аффекта, который заключает в себе природу нашего тела и природу внешнего тела. Таким образом, природа каждой страсти должна раскрываться так, чтобы в этом выражалась природа предмета, который возбуждает аффект. А именно, радость, которая происходит, например, от предмета А, заключает в себе природу самого предмета А, а радость, которая происходит от предмета В, заключает в себе природу самого предмета В; и следовательно, эти два аффекта радости различны по природе, потому что происходят от причин различной природы. Таким же образом аффект печали, происходящий от одного предмета, отличен по природе от печали, происходящей от другой причины; и это же самое нужно разуметь относительно любви, ненависти, надежды, страха, колебания души, и проч. И поэтому необходимо существует столько видов радости, печали, любви, ненависти и проч., сколько есть видов предметов, которые производят на нас действие. Но пожелание есть сама сущность или природа каждого, поскольку она рассматривается определяемой к известному действию каким– нибудь данным ее состоянием (см. схолию пол. 9 этой части). Следовательно, судя по тому, как каждый от действия внешних причин испытывает тот или другой вид радости, печали, любви, ненависти и проч., т. е. судя по тому, как его природа устраивается таким или другим образом, и пожелание его необходимо бывает такое или другое, и природа пожелания одного должна отличаться от природы пожелания другого настолько, насколько разнятся между собою аффекты, от которых происходит каждое пожелание. Итак, существует столько видов пожелания, сколько есть видов радости, печали, любви и проч., и, следовательно (как это уже показано), сколько есть видов предметов, которые производят на нас действие, – что и требовалось доказать.
Схолия
Между видами аффектов, которых (по пред. пол.) должно быть весьма много, выдаются роскошество, пьянство, сладострастие, корыстолюбие и честолюбие, которые суть не что иное, как понятия любви или пожелания и которые раскрывают природу этих двух аффектов посредством предметов, к которым относятся. Ибо под роскошеством, пьянством, сладострастием, корыстолюбием и честолюбием мы понимаем не что иное, как неумеренную любовь или пожелание пировать, пьянствовать, иметь половые удовольствия, богатство и славу. Кроме того, эти аффекты, поскольку мы их отличаем от других лишь по предмету, к которому они относятся, не имеют противоположных себе аффектов. Ибо умеренность, которую мы обыкновенно противопоставляем роскошеству, трезвость, которую противопоставляем пьянству, и, наконец, целомудрие, противопоставляемое сладострастию, не суть аффекты или страсти, но указывают на силу души, которая умеряет эти аффекты. Остальных же видов аффектов я не могу объяснить здесь (так как их столько, сколько видов предметов), и даже если бы мог, то в этом нет необходимости. Ибо для нашей цели, именно для определения силы аффектов и власти души над ними нам достаточно иметь общее определение каждого аффекта. Достаточно, говорю я, понимать общие свойства аффектов и души для того, чтобы можно было определить, какова и как велика власть души в деле умерения и сдерживания аффектов. Итак, хотя и велико различие между тем и другим аффектом любви, ненависти или пожелания, например между любовью к детям и любовью к жене, однако не наше дело разбирать эти различия и исследовать далее природу и происхождение аффектов.
ПОЛОЖЕНИЕ LVII
Какой бы то ни было аффект всякого индивидуума отличается от аффекта другого настолько, насколько сущность одного отличается от сущности другого.
Доказательство
Это положение следует из акс. 1, которую см. после леммы 3 схол. пол. 13 части 2. Но тем не менее мы докажем его на основании определений трех первоначальных аффектов. Все аффекты относятся к пожеланию, радости или печали, как показывают данные нами их определения. Но пожелание есть сама природа или сущность каждого (см. его опред. в схол. пол. 9 этой части); следовательно, пожелание каждого индивидуума отличается от пожелания другого настолько, насколько природа или сущность одного отличается от природы или сущности другого. Далее, радость и печаль суть страсти, которыми увеличивается или уменьшается, поддерживается или стесняется способность или стремление каждого сохранять свое существование (по пол. 11 этой части и его схол.). Но под стремлением сохранять свое существование, поскольку оно относится вместе к душе и к телу, мы разумеем позыв и пожелание (см. схол. пол. 9 этой части); следовательно, радость и печаль есть само пожелание или позыв, поскольку он увеличивается или уменьшается, поддерживается или стесняется внешними причинами, т. е. (по той же схол.) есть сама природа каждого. Поэтому радость или печаль каждого отличается от радости или печали другого настолько, насколько природа и сущность одного отличается от природы и сущности другого и, следовательно, какой бы то ни было аффект всякого индивидуума отличается от аффекта другого настолько и проч., – что и требовалось доказать.
Схолия
Из этого следует, что аффекты животных, которые называются неразумными (мы нисколько не сомневаемся в том, что животные мыслят, после того, как мы узнали происхождение души), отличаются от аффектов людей настолько, насколько их природа отличается от человеческой природы. Лошадь и человек одинаково возбуждаются сладострастным чувством, но лошадь лошадиным, а человек человеческим. Так же точно должны различаться между собою сладострастные стремления и позывы насекомых, рыб и птиц. Итак, хотя каждый индивидуум живет, довольный своей, свойственной ему природой и наслаждается ею; однако же жизнь, которой каждый доволен, и удовольствие каждого есть не что иное, как идея или душа этого индивидуума; и поэтому удовольствие одного отличается по природе от удовольствия другого настолько, насколько сущность одного отличается от сущности другого. Наконец, из предшествующего положения следует, что существует немалая разница между удовольствием, которое ощущает, например, пьяный, и удовольствием, которым обладает философ, – о чем я хотел упомянуть здесь мимоходом. До сих пор мы говорили об аффектах, которые относятся к человеку, поскольку он страдает; остается теперь прибавить нечто о тех аффектах, которые относятся к человеку, поскольку он действует.
ПОЛОЖЕНИЕ LVIII
Кроме радости и пожелания, которые суть страсти, есть еще другие аффекты радости и пожелания, которые относятся к нам, поскольку мы действуем.
Королларий
Когда душа представляет себе саму себя и свою способность к деятельности, то она радуется (по пол. 53 этой части). Душа же необходимо представляет себе саму себя, когда получает истинную или полную идею (по пол. 43 части 2). Но душа получает некоторые полные идеи (по схолии 2 пол. 40 части 2). Следовательно, она радуется постольку, поскольку получает полные идеи, т. е. (по пол. 1 этой части) поскольку действует. Затем, душа, как поскольку она имеет ясные и отчетливые идеи, так и поскольку имеет идеи спутанные, стремится сохранить свое существование (по пол. 9 этой части). Но под стремлением мы понимаем пожелание (по схол. того же пол. этой части). Следовательно, пожелание относится к нам, поскольку мы понимаем или (по пол. 1 этой части) поскольку мы действуем, – что и требовалось доказать.
ПОЛОЖЕНИЕ LIX
Между всеми аффектами, относящимися к душе, поскольку она действует, нет никаких, кроме тех, которые относятся к радости или к пожеланию.
Доказательство
Все аффекты относятся к пожеланию, радости или печали, как показывают данные нами их определения. Под печалью же мы подразумеваем то, чем уменьшается или сдерживается способность мышления души (по пол. 11 этой части и его схол.), поэтому поскольку душа печалится, постольку уменьшается или задерживается ее способность мышления, т. е. деятельности. Следовательно, никакие аффекты печали не могут относиться к душе, поскольку она действует, но лишь аффекты радости и пожелания, которые (по пред. пол.) постольку и относятся к душе, – что и требовалось доказать.
Схолия
Все действия, которые вытекают из аффектов, относящихся к душе, поскольку она понимает, я отношу к храбрости, которую я подразделяю на мужество и великодушие. Ибо под мужеством я понимаю пожелание, по которому каждый стремится сохранять свое существование, следуя единственно внушению разума. Под великодушием же я разумею пожелание, по которому каждый, следуя только внушению разума, стремится помогать другим людям и привязывать их к себе дружбой. Итак, те действия, которые имеют целью только одну пользу действующего, я отношу к мужеству, а те, которые имеют целью также пользу других, я отношу к великодушию. Поэтому умеренность, трезвость и присутствие духа в опасностях и проч. суть виды мужества; а скромность, милосердие и проч. суть виды великодушия. И я думаю, что этим я объяснил главные аффекты и душевные волнения, которые происходят от соединения трех первоначальных аффектов, а именно: пожелания, радости и печали, – и свел их к их первопричинам. Из этого видно, что мы движимы внешними причинами различным образом и что мы колеблемся, подобно морским волнам, гонимым разнонаправленными ветрами, из стороны в сторону, сами не зная своего исхода и судьбы. Но я сказал, что я показал только главнейшие столкновения души, а не все, какие могут быть. Ибо, идя тем же путем, каким мы следовали выше, мы легко можем показать, что любовь соединяется с раскаянием, пренебрежением, стыдом и проч. Из сказанного уже, я думаю, всякому ясно видно, что аффекты могут столь разными способами соединяться одни с другими и что отсюда может происходить столько разных оттенков, что их нельзя выразить никаким числом. Но для моей цели достаточно перечислить только главнейшие, ибо остальные, опущенные мною, более любопытны, чем полезны. Впрочем, о любви остается еще заметить то, что весьма часто случается, а именно, что в то время, когда мы пользуемся той вещью, которую желали, тело вследствие этого пользования приобретает новое расположение, которое определяет его уже иначе, и в нем возбуждаются другие образы вещей, и вместе с тем душа начинает воображать иное и желать иного. Например, когда мы воображаем что-нибудь, действующее приятно на наш вкус, то желаем пользоваться этой вещью, т. е. есть ее. Но пока мы ею так пользуемся, желудок наполняется, и тело получает иное расположение. Если, таким образом, в то время, когда тело уже получило другое расположение, образ той же пищи вследствие присутствия ее самой будет поддерживаться, а вместе с ним – стремление или пожелание есть ее, то этому стремлению или пожеланию будет противодействовать то новое состояние тела и, следовательно, присутствие вещи, которой мы желали, будет нам ненавистно; это мы и называем пресыщением и отвращением. Но внешние состояния тела, которые наблюдаются при аффектах, каковы дрожь, бледность, рыдания, смех и проч., я оставил без внимания, так как они относятся только к телу без всякого отношения к душе. В заключение нужно сделать несколько замечаний относительно определения аффектов, и потому я повторю их здесь в порядке и прибавлю к каждому то, что нужно заметить о нем.
ОПРЕДЕЛЕНИЯ АФФЕКТОВ
I
Пожелание есть сама сущность человека, поскольку она рассматривается как определенная к какому-нибудь действию каким-нибудь данным ее состоянием.
Объяснение
Мы сказали выше в схолии положения 9 этой части, что пожелание есть позыв, соединенный с сознанием его; позыв же есть сама сущность человека, поскольку она определяется к таким действиям, которые служат для ее сохранения. Но в той же схолии я доказывал, что на самом деле я не признаю различия между человеческим позывом и пожеланием, ибо, сознает ли человек свои позывы или не сознает, позыв все-таки остается одним и тем же; поэтому, чтобы не делать тавтологии, я не хотел объяснять пожелание посредством позыва, а старался определить его таким образом, чтобы все стремления человеческой природы, которые мы обозначаем названиями позыва, воли, пожелания или влечения, соединить в одно. Я мог бы сказать, что пожелание есть сама сущность человека, поскольку она представляется определенной к какому-нибудь действию; но из этого определения (по пол. 23 части 2) не вытекало бы, что душа может сознавать свое пожелание или свой позыв. Итак, чтобы включить в определение причину этого сознания, необходимо было (по тому же пол.) прибавить: поскольку она рассматривается как определенная каким-нибудь данным ее состоянием: Ибо под состоянием человеческой сущности мы разумеем всякое ее расположение, будет ли оно врожденное или же она будет определяться одним атрибутом мышления, или одним атрибутом протяжения, или, наконец, будет относиться к тому и другому вместе. Итак, под именем пожелания я разумею всякие стремления людей, их порывы, позывы и желания, которые, в зависимости от различного устройства одного и того же человека, могут быть различны и нередко бывают противоположны друг другу, так что человек влечется в различные стороны и не знает, куда ему следовать.
II
Радость есть переход человека от меньшего к большему совершенству.
III
Печаль есть переход человека от большего к меньшему совершенству.
Объяснение
Я говорю переход. Ибо радость не есть само совершенство. Ведь если бы человек уже роднился с совершенством, к которому он переходит, тогда он пользовался бы этим совершенством без аффекта радости, что яснее видно из аффекта печали, который противоположен ему. Ибо никто не может отрицать того, что печаль состоит в переходе к меньшему совершенству, а не в самом меньшем совершенстве, так как человек не может печалиться постольку, поскольку он имеет в себе какое-нибудь совершенство. Не можем мы также сказать, что печаль состоит в лишении большего совершенства: ибо лишение есть ничто, аффект же печали есть акт, и он поэтому не может состоять ни в чем другом, как только в акте перехода к меньшему совершенству, т. е. в акте, который уменьшает или стесняет способность человека к деятельности. См. схолию пол. 11 этой части. А затем я опускаю определения веселости, игривости, меланхолии и скорби, потому что они главным образом относятся к телу и суть только виды радости или печали.
IV
Удивление есть воображение какой-нибудь вещи, на котором душа останавливается долго потому, что это отдельное воображение не имеет никакой связи с другими. См. пол. 52 с его схолией.
Объяснение
В схолии положения 18 части 2 мы показали причину, почему душа от представления одной вещи сразу же переходит к представлению или мышлению другой, именно потому, что образы этих вещей взаимно связаны между собой и расположены так, что один следует за другим, но этого нельзя себе представить, когда является новый образ вещи, а душа будет останавливаться на представлении этой вещи, пока другие причины не определят ее к мышлению о чем-нибудь другом. Таким образом, воображение новой вещи, рассматриваемое само в себе, по природе своей таково же, как и все остальные; по этой причине я не причисляю удивления к аффектам, да и не вижу причины, почему бы это нужно было сделать, так как это отвлечение души происходит не вследствие какой-нибудь положительной причины, которая бы отвлекала душу от других вещей, но лишь вследствие того, что недостает причины, которая бы отвлекала душу от представления одной вещи к мышлению другой. Итак (как я уже сказал в схол. пол. 11 этой части), я признаю только три первоначальных или первичных аффекта, именно радости, печали и пожелания, а я заговорил об удивлении только потому, что вообще принято некоторые из аффектов, происходящих от трех первоначальных аффектов, обозначать особенным названием, когда они относятся к предметам, которым мы удивляемся. Это же основание заставляет меня так же точно прибавить здесь и определение презрения.
V
Презрение есть воображение какой-нибудь вещи, которая так мало занимает душу, что присутствием самой вещи душа побуждается воображать скорее то, чего нет в самой вещи, чем то, что в ней есть. См. схол. пол. 52 этой части.
Определения почитания и пренебрежения я здесь пропускаю, потому что, насколько мне известно, никакие аффекты по ним не называются.
VI
Любовь есть радость, сопровождаемая идеей внешней причины.
Объяснение
Это определение довольно ясно выражает сущность любви. Напротив, определение тех авторов, которые определяют любовь как желание любящего соединиться с любимой вещью, выражает не сущность любви, но ее свойство, и так как эти авторы не поняли сущности любви, то и не могли составить себе ясного понятия и о ее свойстве, а вследствие этого все находят их определение слишком темным. Но нужно заметить, что когда я говорю, что в любящем есть свойство соединяться волей с любимой вещью, то под волей я не разумею ни согласия, ни рассуждения, ни свободного решения души (ибо что это фиктивно, я показал в пол. 48 части 2), ни пожелания соединяться с любимой вещью, когда она отсутствует, или продолжать быть вместе с ней, когда она присутствует (ибо любовь может быть представлена без того или другого пожелания); но под волей я разумею успокоение, которое происходит в любящем от присутствия любимой вещи, усиливающего или по крайней мере поддерживающего радость любящего.
VII
Ненависть есть печаль, сопровождаемая идеей внешней причины.
Объяснение
То, что здесь нужно заметить, ясно видно из сказанного в объясн. пред. пол. См., кроме того, схол. пол. 13 этой части.
VIII
Склонность есть радость, сопровождаемая идеей какой-нибудь вещи, которая случайно может быть предметом радости.
IX
Отвращение есть печаль, сопровождаемая идеей какой-нибудь вещи, которая случайно может быть причиной печали. Об этом см. схол. пол. 15 этой части.
X
Преданность есть любовь к тому, кому мы удивляемся.
Объяснение
Мы показали в положении 52 этой части, что удивление рождается из новизны вещи. Итак, если случится, что мы часто будем воображать то, чему удивляемся, то мы перестанем удивляться ему; и потому мы видим также, что аффект преданности легко вырождается в обыкновенную любовь.
XI
Издевательство есть радость, происходящая от того, что то, что мы презираем в ненавистной нам вещи, мы воображаем действительно в ней находящимся.
Объяснение
Поскольку мы презираем ненавистную вещь, постольку отрицаем в ней существование (см. схол. пол. 52 этой части) и постольку (по пол. 20 этой части) радуемся. Но так как мы предполагаем, что человек то, над чем он издевается, все-таки ненавидит, то из этого следует, что эта радость не может быть прочной. См. схолию положения 47 этой части.
XII
Надежда есть непостоянная радость, происходящая из идеи вещи будущей или прошедшей, относительно исхода которой мы до некоторой степени сомневаемся.
XIII
Страх есть непостоянная печаль, происходящая из идеи будущей или прошедшей вещи, относительно которой мы до некоторой степени сомневаемся. См. об этом схолию 2 пол. 18 этой части.
Объяснение
Из этих определений следует, что нет надежды без страха и страха без надежды. Ибо кто питает надежду и сомневается в исходе вещи, тот предполагается воображающим нечто такое, что исключает существование будущей вещи; а потому он печалится (по пол. 19 этой части) и, следовательно, пока он питает надежду, боится, что вещь не случится. Кто же, напротив, находится в страхе, т. е. сомневается в исходе ненавистной ему вещи, тот также воображает нечто, что исключает существование этой вещи; поэтому (по пол. 20 этой части) он радуется и, следовательно, постольку имеет надежду, что она не случится.
XIV
Безопасность есть радость, происходящая из идеи будущей или прошедшей вещи, относительно которой устранена причина сомнения.
XV
Отчаяние есть печаль, происходящая из идеи будущей или прошедшей вещи, относительно которой устранена причина сомнения.
Объяснение
Таким образом, из надежды является безопасность, а из страха отчаяние, когда устраняется причина сомнения относительно исхода вещи; а это бывает оттого, что человек прошедшую вещь воображает присутствующей и созерцает ее как настоящую, или оттого, что воображается что-нибудь другое, исключающее существование тех вещей, которые причиняли ему сомнение. Ибо хотя в исходе отдельных вещей (по короля, пол. 31 части 2) мы никогда не можем быть уверены, однако же может быть так, что мы не сомневаемся в их исходе. Ибо, как мы показали (см. схол. пол. 49 части 2), иное дело не сомневаться в вещи, и другое – иметь уверенность в ней; и поэтому может случиться, что образ прошедшей или будущей вещи вызовет в нас такую же радость, как и образ вещи настоящей, как это мы доказали в положении 18 этой части, которое и см. с его схолией 2.
XVI
Веселость есть радость, сопровождаемая идеей прошедшей вещи, которая случилась сверх ожидания.
XVII
Угрызение совести есть печаль, сопровождаемая идеей прошедшей вещи, которая случилась сверх ожидания.
XVIII
Соболезнование есть печаль, сопровождаемая идеей несчастья, случившегося с другим, кого мы воображаем подобным себе. См. схолию пол. 22 и схолию пол. 27 этой части.
Объяснение
Между соболезнованием и состраданием нет другого различия, кроме того, что соболезнование относится к отдельному аффекту, а сострадание – к общему его характеру.
XIX
Благорасположение есть любовь к тому, кто делает добро другому.
XX
Негодование есть ненависть к тому, кто делает зло другому.
Объяснение
Я знаю, что эти слова в общепринятом языке значат нечто иное. Но моя цель не в том, чтобы объяснять значение слов, но природу вещей, и обозначать вещи такими названиями, значение которых в обыкновенном словоупотреблении не слишком уклоняется от того значения, в котором я хочу употреблять их, что достаточно высказать один раз. Впрочем, причину этих аффектов см. в коррол. 1 пол. 27 и в схол. пол. 22 этой части.
XXI
Превознесение состоит в том, что о ком-нибудь из любви к нему имеют мнение больше надлежащего.
XXII
Пренебрежение состоит в том, что о ком-нибудь из ненависти к нему имеют мнение меньше надлежащего.
Объяснение
Итак, превознесение есть действие или свойство любви, а пренебрежение – ненависти; и потому превознесение следует еще определить так, что оно есть любовь, поскольку она оказывает на человека такое действие, что он о любимой вещи имеет мнение больше надлежащего, а пренебрежение есть ненависть, поскольку она производит на человека такое действие, что он о том, кого ненавидит, имеет мнение меньше надлежащего. См. об этом схол. пол. 26 этой части.
XXIII
Зависть есть ненависть, поскольку она производит такое действие на человека, что он печалится от счастья другого и, напротив, радуется по причине несчастья другого.
Объяснение
Зависти обыкновенно противопоставляется сочувствие, которое можно определить так:
XXIV
Сочувствие есть любовь, поскольку она производит такое действие на человека, что он радуется счастью другого и наоборот, печалится при виде несчастья другого.
Объяснение
Впрочем, о зависти см. еще схолию пол. 24 и схолию пол. 32 этой части. Рассмотренные до сих пор аффекты радости и печали суть те, которые сопровождаются идеей внешней вещи как причиной самой по себе или случайно. Отсюда я перехожу к другим аффектам, которые сопровождаются идеей внутренней вещи как причиной.
XXV
Самодовольство есть радость, происходящая оттого, что человек созерцает себя самого и свою способность к деятельности.
XXVI
Униженность есть печаль, происходящая оттого, что человек созерцает свое бессилие или слабость.
Объяснение
Самодовольство противопоставляется униженности, поскольку мы разумеем под ним радость, происходящую оттого, что мы созерцаем нашу способность к деятельности. Но поскольку мы понимаем под ним также радость, сопровождаемую идеей какого-нибудь поступка, который мы считаем сделанным по свободному определению души, этому тогда противопоставляется раскаяние, которое мы определяем так:
XXVII
Раскаяние есть печаль, сопровождаемая идеей какого-нибудь поступка, который мы считаем сделанным по свободному определению души.
Объяснение
Причины этих аффектов мы показали в схолии пол. 51 этой части, в пол. 53, 54, 55 и в схолии последнего. О свободном же решении души см. схолию пол. 35 части 2. Но здесь нужно еще заметить, что нет ничего удивительного в том, что все действия, которые мы по привычке называем несправедливыми, сопровождаются печалью, а те, которые называются справедливыми, радостью. Это большей частью происходит от воспитания, как легко видеть из сказанного выше. Вследствие того, что родители порицали первые и часто бранили за них детей, а, напротив, внушали вторые и хвалили за них, и происходит то, что первые возбуждают движения печали, а вторые – радости. И это подтверждается таким опытом. Ибо привычки и религия не одинаковы у всех; но напротив, что одни считают священным, то другие признают нечестивым, и что для одних почетно, то для других позорно. Итак, судя по тому, как кто воспитан, он или раскаивается в известном поступке, или хвалится им.
XXVIII
Гордость состоит в том, что из любви к себе имеют о себе мнение больше надлежащего.
Объяснение
Итак, гордость отличается от превознесения тем, что это последнее относится к внешнему объекту, гордость же относится к самому человеку, имеющему о себе мнение больше надлежащего. Но как превознесение есть действие или свойство любви, так гордость есть свойство и действие самолюбия; и ее можно еще определить так, что она есть любовь к самому себе, поскольку она производит такое действие на человека, что он думает о себе больше надлежащего. См. схолию пол. 26 этой части. Этот аффект не имеет противоположного себе. Ибо никто из ненависти к себе не ценит себя меньше надлежащего; даже никто не ценит себя меньше надлежащего, поскольку он воображает, что он не может сделать того или другого. Ибо если человек воображает, что он не может чего-нибудь сделать, то воображает это необходимо, и этим воображением он настраивается так, что он действительно не может сделать того, о чем воображает, что он этого не может сделать. Пока он воображает, что он не может сделать того или другого, до тех пор он не определяется к деятельности и, следовательно, до тех пор для него невозможно делать это. Однако же, если мы обратим внимание на то, что зависит только от одного мнения, то мы можем представить себе возможность того, что человек имеет о себе мнение меньше надлежащего. Ибо может случиться, что кто-нибудь, представляя себе с печалью свою слабость, вообразит, что все презирают его, в то время как другие менее всего думают о том, чтобы презирать его. Кроме того, человек может иметь о себе мнение меньше надлежащего, если он в настоящем отрицает в себе что-нибудь по отношению к будущему времени, относительно чего он не уверен, так же как если он думает, что он ничего не может понять достоверного и ничего другого не может сделать или делать, кроме несправедливого, гнусного и т. д. Затем, мы можем сказать, что человек имеет о себе мнение меньше надлежащего, когда мы видим, что он по излишнему опасению оконфузиться не отваживается на то, на что отваживаются другие, равные ему. Таким образом, этот аффект мы можем противопоставлять гордости, который я назову само– уничижением. Ибо как из самодовольства проистекает гордость, так из униженности – самоуничижение, которое поэтому мы определяем так:
XXIX
Самоуничижение состоит в том, что вследствие печали имеют о себе мнение меньше надлежащего.
Объяснение
Обычно гордости противопоставляется униженность, но это бывает тогда, когда мы обращаем внимание более на действия той и другой, а не на их природу. Обычно мы называем гордым того, кто слишком прославляет себя (см. схол. пол. 30 той части), кто относительно себя рассказывает только о добродетелях, а относительно других – только о пороках, кто желает, чтобы его предпочитали всем, и кто, наконец, выступает с такой важностью и пышностью, которая свойственна только людям, стоящим гораздо выше его. Наоборот, мы считаем униженным (смиренным) того, кто слишком часто краснеет, кто сознается в своих пороках и рассказывает о добродетелях других, кто уступает всем и кто, наконец, ходит с опущенной головой и не любит украшаться. Впрочем, эти аффекты, именно смирение и самоунижение, встречаются весьма редко. Ибо природа человеческая, рассматриваемая сама в себе, восстает против них, насколько может (см. пол. 15 и 54 этой части); и потому те, которых считают смиренными и самоуниженными, большей частью бывают особенно честолюбивы и завистливы.
XXX
Слава есть радость, сопровождающаяся идеей какого-нибудь нашего действия, о котором мы воображаем, что другие его хвалят.
XXXI
Стыд есть печаль, сопровождающаяся идеей какого-нибудь действия, о котором мы воображаем, что другие его порицают.
Объяснение
Об этом см. схолию пол. 30 этой части. Но здесь нужно заметить разницу, которая существует между стыдом и стыдливостью. Ибо стыд есть печаль, следующая за поступком, которого стыдятся; стыдливость же есть боязнь или опасение позора, удерживающее человека от совершения чего-нибудь позорного. Стыдливости обычно противопоставляют бесстыдство, которое, собственно, не есть аффект, как я покажу в свое время; но названия аффектов, как я уже сказал, соображаются больше с обычным словоупотреблением, чем с природой аффектов. Теперь я закончил с теми аффектами радости и печали, которые я предположил себе объяснить. Итак, я перехожу к тем, которые я отношу к пожеланию.
XXXII
Тоска (по чем-нибудь) есть желание или позыв обладать какой-нибудь вещью, который поддерживается воспоминанием этой вещи и вместе с тем сдерживается воспоминанием тех вещей, которые исключают существование желаемой вещи.
Объяснение
Когда мы вспоминаем о какой-нибудь вещи, то, как мы часто заявляли, этим самым мы располагаемся к тому, чтобы представлять ее с тем же аффектом, как если бы вещь действительно присутствовала; но это расположение или стремление, когда мы находимся в бодрственном состоянии, часто сдерживается образами вещей, исключающих существование той вещи, которую мы вспоминаем. Итак, когда мы вспоминаем вещь, которая нам причиняет какой-нибудь вид радости, то этим самым мы стремимся представлять ее с тем же аффектом радости, как если бы она действительно присутствовала; но это стремление сразу же сдерживается воспоминанием вещей, которые исключают ее существование. Поэтому тоска (по чему-нибудь) есть собственно печаль, которая противоположна той радости, которая возникает вследствие отсутствия ненавистной нам вещи; см. о ней схолию пол. 47 этой части. Но так как тоска, по-видимому, относится к пожеланию, то я и отношу этот аффект к аффектам пожелания.
XXXIII
Соревнование есть пожелание какой-нибудь вещи, которое возникает в нас вследствие того, что мы воображаем, что другие желают ее.
Объяснение
Кто бежит потому, что видит бегущими других, или кто боится потому, что видит боящимися других, кто, видя, как другой обжег себе руку, притягивает к себе свою руку и делает такие движения телом, как будто он сам обжег свою руку, об этом мы скажем, что он подражает аффекту другого, но не скажем, что он соревнуется с ним; и это не потому, что причина соревнования одна, а причина подражания другая, но просто потому, что принято называть соревнующимся только человека, который подражает тому, что мы считаем честным, полезным или приятным. Впрочем, о причине соревнования см. положение 21 этой части с его схолией. Но почему с этим аффектом большей частью соединена зависть, – об этом см. положение 32 этой части с его схолией.
XXXIV
Признательность или благодарность есть пожелание или побуждение любви, по которому мы стремимся делать добро тому, кто по такому же аффекту любви оказал нам благодеяние. См. положение 39 со схолией положения 41 этой части.
XXXV
Благожелание есть желание делать добро тому, кого мы жалеем. См. схолию положения 27 этой части.
XXXIV
Гнев есть пожелание, которым мы из ненависти побуждаемся причинить зло тому, кого мы ненавидим. См. положение 39 этой части.
XXXVII
Месть есть пожелание, которым мы вследствие взаимной ненависти побуждаемся причинять зло тому, кто по такому же аффекту нанес нам вред. См. королларий 2 положения 40 этой части с его схолией.
XXXVIII
Жестокость или свирепость есть пожелание, которым кто-нибудь побуждается наносить зло тому, кого мы любим или кого мы жалеем.
Объяснение
Жестокости противопоставляется милосердие, которое не есть страсть, но способность души, которой человек умеряет гнев и мстительность.
XXXIX
Опасение есть пожелание посредством меньшего зла избежать большего, которого мы боимся. См. схолию положения 39 этой части.
XL
Смелость есть пожелание, которым кто-нибудь побуждается делать что-нибудь с опасностью, подвергнуться которой боятся ему равные.
XLI
Малодушие признается в том, чьи пожелания сдерживаются страхом перед опасностью, которой не боятся подвергнуться равные ему.
Объяснение
Итак, малодушие есть не что иное, как боязнь какого-нибудь зла, которого многие обычно не боятся. Поэтому я не отношу его к аффектам пожелания. Но я хотел объяснить его здесь, потому что, поскольку мы рассматриваем пожелания, оно действительно противопоставляется аффекту смелости.
XLII
Смущение приписывается тому, у кого пожелание избежать зла сдерживается удивлением к злу, которого он боится.
Объяснение
Стало быть, смущение есть вид малодушия. Но так как смущение происходит от двойного страха, то удобнее определить его так, что оно есть страх, который приводит человека в такое ошеломление и колебание, что он не может устранять зла. Я говорю в ошеломление потому, что его способность избежать зла подавляется удивлением к нему. Я говорю в колебание, поскольку мы понимаем, что это пожелание подавляется страхом перед другим злом, которое его также мучит; из этого следует, что он не знает, какое из двух зол ему следует предотвратить. См. об этом схолию положения 39 и схолию положения 52 этой части. О малодушии и смелости см. схолию положения 51 этой части.
XLIII
Вежливость или скромность есть пожелание делать то, что нравится людям, и оставлять то, что им не нравится.
XLIV
Честолюбие есть неумеренное желание славы.
Объяснение
Честолюбие есть пожелание, которым поддерживаются и усиливаются все аффекты (по пол. 27 и 31 этой части), и потому этот аффект почти непреодолим. Ибо пока человек одержим каким-нибудь пожеланием, он в то же время необходимо бывает одержим и этим. «Лучшие люди, – говорит Цицерон[5]См. Сicer. Pro Archia, cap. II. Cp. Tuscul. Disput. I. I, cap. 15., – всего более руководятся славой. Даже философы на тех книгах, в которых пишут о презрении к славе, выставляли свое имя» и проч.
XLV
Сластолюбие есть неумеренное пожелание или даже любовь к пиршествам.
XLVI
Пьянство есть неумеренное пожелание и любовь к напиткам.
XLVII
Корыстолюбие есть неумеренное пожелание и любовь к богатству.
XLVIII
Сладострастие есть также пожелание и любовь к телесному совокуплению.
Объяснение
Умеренно ли это желание половых удовольствий или неумеренно, оно обыкновенно называется сладострастием. Далее, эти пять аффектов (как я уже упомянул в схолии пол. 56 этой части) не имеют противоположных себе. Ибо скромность есть вид честолюбия, о чем см. схолию положения 29 этой части. Затем, что умеренность, трезвость и целомудрие указывают на силу души, а не на страсть, – об этом я также упоминал. И хотя возможно, что человек корыстолюбивый, честолюбивый или робкий воздерживается от неумеренности в пище, питье и половом соитии, но корыстолюбие, честолюбие и робость не противоположны сластолюбию, пьянству или сладострастию. Ибо корыстолюбец часто желает поесть и попить за чужой счет. Честолюбец же, если бы только он был уверен, что все останется в тайне, ни в чем не будет воздерживаться, и если бы ему пришлось жить между пьяницами и людьми сладострастными, то по тому самому, что он честолюбив, он еще более будет предаваться этим порокам. Наконец, робкий делает то, чего сам не хочет. Хотя корыстолюбец для избежания смерти и может бросить в море свои богатства, однако он все-таки останется корыстолюбцем; и хотя человек сладострастный и печалится о том, что он не может обуздать своей страсти, однако он от того не перестает быть сладострастным. И вообще, эти аффекты имеют своей сущностью не столько сами действия пирования, пьянства и проч., сколько сам позыв и любовь к ним. Итак, этим аффектам ничего не может быть противопоставлено, кроме благородства и энергии души, о чем речь пойдет дальше. Определение ревности и остальных волнений души я давать не буду – как потому, что они происходят от соединения аффектов, которые мы уже определили, так и потому, что многие из них не имеют названий, что показывает, что для практической жизни достаточно знать их вообще. Да притом, из определений аффектов, объясненных нами, видно, что все они происходят от пожелания, радости или печали, или, вернее, что нет других, кроме этих трех, из которых каждый обычно называется разными именами по их различным отношениям и внешним признакам. Если же мы захотим вникнуть в эти три первоначальных аффекта и в то, что мы сказали выше о природе души, то мы будем иметь возможность определить аффекты, поскольку они относятся только к душе, таким образом:
ОБЩЕЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ АФФЕКТОВ
Аффект, который называется страстью души, есть смутная идея, которой душа утверждает большую или меньшую, чем прежде, силу существования своего тела или какой-нибудь его части, и которой, когда она дана, душа определяется к мышлению более об одном, чем о другом.
Объяснение
Я говорю прежде всего, что аффект или страсть души есть смутная идея. Ибо мы показали (см. пол. 3 этой части), что душа страдает лишь постольку, поскольку имеет неполные или спутанные идеи. Затем, я говорю, которой душа утверждает большую или меньшую, чем прежде, силу существования своего тела или какой-нибудь его части. В самом деле, все идеи тел, которые мы имеем, показывают больше действительное состояние нашего тела (по короля. 2 пол. 16 части 2), чем природу внешнего тела, а идея, которая составляет форму аффекта, должна показывать или выражать то состояние тела или какой-нибудь его части, в котором находится само тело или какая-нибудь его часть, на том основании, что его способность к деятельности или существованию увеличивается или уменьшается, поддерживается или стесняется. Но нужно заметить, что когда я говорю большую или меньшую, чем прежде, силу существования, я разумею под этим не то, что душа сравнивает настоящее состояние тела с прошедшим, но только то, что идея, составляющая норму аффекта, утверждает о теле нечто такое, что действительно содержит больше или меньше реальности, чем прежде. И так как сущность души состоит (по пол. 11 и 13 части 2) в том, что она утверждает действительное существование своего тела, а под совершенством мы разумеем саму сущность вещи, то из этого следует, что душа переходит к большему или меньшему совершенству, когда ей случается утверждать о своем теле или о какой-нибудь его части что-нибудь такое, что содержит больше или меньше реальности, чем прежде. Поэтому, когда я выше сказал, что способность мышления души увеличивается или уменьшается, то я не хотел понимать под этим ничего другого, как то, что душа образует такую идею своего тела или какой-нибудь части, которая выражает более или менее реальности, чем она утверждала прежде о своем теле. Ибо превосходство идей и действительная способность мышления оцениваются по превосходству предмета. Наконец, я прибавил: и которой, когда она дана, душа определяется к мышлению более об одном, чем о другом, для того, чтобы, кроме природы радости или печали, которую объясняет первая часть определения, выразить также и природу пожелания