Въ гостинницѣ его знаютъ и, мнѣ кажется, ему лучше остаться тамъ. Я не думаю, чтобы ему было здѣсь удобнѣе.
— Ужасно человѣку сидѣть въ одной комнатѣ и не имѣть у себя ни души кромѣ слугъ! сказала Вайолетъ.
Графъ нахмурился, но не сказалъ ничего болѣе. Всѣ примѣтили, что какъ только онъ узналъ, что положеніе его сына не опасно, онъ рѣшилъ, что этотъ случай не долженъ возбуждать въ немъ никакого знака нѣжности.
— Надѣюсь, что онъ пріѣдетъ въ Лондонъ, сказала Вайолетъ, которая не боялась графа.
— Вы сами не знаете, что говорите, душа моя, сказалъ лордъ Брентфордъ.
Послѣ этого Финіасъ нашелъ, что отъ графа трудно будетъ добиться сочувствія къ людямъ сидящимъ взаперти. Онъ былъ угрюмъ и сердитъ, и его нельзя было вызвать на разговоръ о важномъ происшествіи того дня. Вайолетъ Эффингамь объявила, что ей рѣшительно все-равно, сколько бы Бёнсовъ ни заперли въ тюрьму и какъ на долго, — прибавивъ однако желаніе, чтобы и Тёрнбёлль самъ попался въ число заключенныхъ. Лэди Лора была нѣсколько мягче и согласилась пожалѣть о Бёнсѣ, но Финіасъ примѣтилъ, что вся жалость относилась къ нему, а не къ пострадавшему. Чувство противъ Тёрнбёлля въ настоящую минуту было такъ сильно между всѣми высшими классами, что Бёнсъ и его собратъ могли бы просидѣть цѣлую недѣлю и никто не пожалѣлъ бы о нихъ.
— Конечно, это тяжело такому человѣку какъ мистеръ Бёнсъ, сказала Лэди Лора.
— Зачѣмъ же мистеръ Бёнсъ не остался дома и не занимается своими дѣлами? замѣтилъ графъ.
Финіасъ провелъ остальное время дня одинъ и рѣшилъ непремѣнно говорить въ парламентѣ. Пренія опять начнутся въ понедѣльникъ и онъ встанетъ въ первую удобную минуту. И онъ не станетъ приготовлять рѣчь. Въ этомъ случаѣ онъ положится совершенно на то, что придетъ ему въ голову. Прежде онъ отягощалъ свою память приготовленіями, и тяжесть эта оказалась невыносима для головы его. Онъ боялся рѣшиться говорить, потому что чувствовалъ, что неспособенъ къ двойному труду — говорить урокъ наизусть и обращаться къ парламенту въ первый разъ. Теперь ему нечего было помнить. Мысли его были наполнены этимъ предметомъ. Онъ будетъ поддерживать билль Мильдмэя всѣмъ своимъ краснорѣчіемъ, но онъ будетъ умолять Мильдмэя и министра внутреннихъ дѣлъ и правительство вообще удержаться отъ непріязненности противъ лондонскаго народа, потому что народъ этотъ особенно желалъ того, на что мистеръ Мильдмэй считалъ своею обязанностью не соглашаться. Онъ надѣялся, что идеи и слова придутъ къ нему. И идеи и слова приходили къ нему свободно въ былое время въ клубѣ преній; если теперь они ему измѣнятъ, онъ долженъ отказаться отъ всего и воротиться къ Ло.
Утромъ въ понедѣльникъ Финіасъ провелъ два часа въ уэстминстерской полиціи и около часа въ этотъ день Бёнсъ былъ освобожденъ, когда отъ Финіаса приняли свидѣтельство о репутаціи его хозяина. Когда Бёнса освободили, къ нему присоединились сочувствующіе друзья, проводившіе его домой, и между ними были два литератора, писавшіе въ дешевыхъ газетахъ. Одинъ изъ нихъ, по имени Квинтусъ Слайдъ, прельщалъ Финіаса Финна неограниченной популярностью при жизни и безсмертіемъ впослѣдствіи, если онъ заступится за Бёнса, и приглашалъ его участвовать въ газетѣ «Знамя», въ которой писалъ самъ.