Когда Финіасъ оставилъ негодующаго Бёнса съ его друзьями, и отправился въ парламентъ, онъ много думалъ о томъ, что Слайдъ сказалъ ему. Онъ. Финіасъ, вступилъ въ парламентъ, такъ сказать, подъ крылышкомъ правительства и его друзья были министры. Онъ чувствовалъ отвращеніе къ баллотировкѣ — и это отвращеніе было слѣдствіемъ уроковъ Монка. Еслибъ Тёрнбёлль сдѣлался его другомъ вмѣсто Монка, можетъ быть, баллотировка понравилась бы ему. Но теперь онъ началъ размышлять, до чего доведетъ его такое настроеніе мыслей. Понравится ли ему сдѣлаться главнымъ казначеемъ подъ распоряженіемъ Рэтлера? Онъ говорилъ себѣ, что онъ въ сердцѣ либералъ. Не лучше ли ому бросить эту идею о служебныхъ путахъ и перейти на сторону приверженцевъ «Знамени»? Порывъ энтузіазма овладѣлъ имъ, когда онъ думалъ объ этомъ, но что Вайолетъ Эффингамъ скажетъ о приверженцахъ «Знамени» и о Квинтусѣ Слайдѣ? Ему самому нравилось бы «Знамя» больше, еслибъ произношеніе Слайда было правильнѣе.

Въ парламентѣ пренія продолжались. Сначала говорилъ Тёрнбёлль, лотомъ Паллизеръ всталъ я обращался къ парламенту цѣлый часъ. Финіасъ рѣшился говорить въ этотъ разъ, до опять вся сцена потускнѣла передъ его глазами и опять онъ чувствовалъ, какъ кровь приливала къ его сердцу. Но все таки теперь было лучше, потому что ему нечего было помнить. Онъ едвали зналъ, что онъ намѣренъ сказать. Онъ сознавалъ, что желаетъ сильно протестовать противъ несправедливости, сдѣланной народу вообще и Бёнсу въ особенности. Онъ твердо рѣшился, что опасеніе лишиться милости правительства не заставитъ его Промолчать о жестокостяхъ, сдѣланныхъ Бёнсу. Скорѣе чѣмъ сдѣлать это, онъ конечно перейдетъ въ контору «Знамени».

Онъ дико вскочилъ, когда Паллизеръ кончилъ свою рѣчь, но въ это время уже стоялъ на ногахъ тори старой школы Уэстернъ, депутатъ отъ Барсетшира, одинъ изъ тѣхъ немногихъ храбрецовъ, которые осмѣлились подать голосъ противъ билля сэр-Роберта Пиля въ 1846 году. Уэстернъ говорилъ медленно, напыщенно, не впечатлительно, но очень внятно, минутъ двадцать, не удостоивая упоминать о Тёрнбёллѣ и его политикѣ, но протестуя противъ всякихъ реформъ старыми аргументами. Финіасъ не слыхалъ ни одного слова и не пытался слушать. Онъ думалъ только о томъ, какъ онъ самъ будетъ говорить. Два раза вставалъ онъ прежде чѣмъ Уэстернъ кончилъ свою медленную рѣчь, и два раза принужденъ былъ садиться. Наконецъ депутатъ барсетширскій сѣлъ и Финіасъ сознавалъ, что онъ потерялъ минуты двѣ, чтобы обратить на себя вниманіе президента. Однако наступило непродолжительное молчаніе и Финіасъ услыхалъ, какъ президентъ этого августѣйшаго собранія обратился къ нему, предлагая ему говорить. Теперь дѣло было сдѣлано. Вотъ онъ стоялъ передъ нижней палатой, обязанной слушать его, пока онъ сочтетъ нужнымъ говорить, а стенографы ближней галлереи готовы дать знать всей странѣ, что молодой депутатъ отъ Лофшэна скажетъ въ своей первой рѣчи.

Финіасъ Финнъ обладалъ многими дарами: сильнымъ и пріятнымъ голосомъ, который онъ научился модулировать, красивой наружностью, нѣкоторой природной смѣсью скромности и самонадѣянности, которая защищала его отъ промаховъ надменности и напыщенности, и которая, можетъ быть, избавила его отъ опасности его новаго положенія. Но онъ не имѣлъ того хладнокровія, которое прежде позволило бы ему припомнить приготовленную рѣчь, а теперь дало бы ему возможность имѣть всѣ свои рессурсы подъ рукою. Онъ началъ выраженіемъ мнѣнія, что каждый истинный реформаторъ долженъ принять билль Мильдмэйя, но какъ только онъ сказалъ эту фразу, онъ почувствовалъ непріятное сознаніе, что повторяетъ свои слова. Онъ зналъ по пальцамъ нѣкоторые аргументы, — пункты, которые были ему такъ знакомы, что ему не слѣдовало даже принаравливать ихъ къ особенному употребленію — и онъ забылъ даже ихъ. Онъ чувствовалъ, что переходитъ отъ одной пошлости къ другой относительно пользы Реформы, такъ что стыдился бы этого даже семь лѣтъ тому назадъ въ клубѣ преній. Онъ торопился, боясь, что совсѣмъ не придумаетъ словъ, если остановится, — но онъ говорилъ уже и безъ того слишкомъ скоро, такъ что ни одинъ стенографъ не могъ разобрать какъ слѣдуетъ его словъ. Но о баллотировкѣ онъ ничего не могъ сказать другого, что сотни говорили до него и что сотни скажутъ опять. Но его поощряли одобрительными возгласами и онъ продолжалъ; но когда онъ все болѣе и* болѣе сознавалъ свою неудачу, ему пришла въ голову идея — опасная надежда, что онъ можетъ еще спасти себя отъ безславія краснорѣчивымъ обвиненіемъ полиціи.

Онъ попытался и успѣлъ заставить палату понять, что онъ разсерженъ но не успѣлъ пи въ чемъ другомъ. Онъ не могъ придумать словъ, чтобы выразить свои мысли. Онъ пытался разсказать исторію Бёнса легко и живо, но ему не удалось и онъ сѣлъ посреди своего разсказа.

Опять всѣ окружающіе его одобрили криками — какъ обыкновенно одобряютъ новыхъ членовъ — а среди этихъ криковъ онъ прострѣлилъ бы себѣ голову, еслибъ у него былъ пистолетъ.

Часъ этотъ былъ для него очень тяжелъ. Онъ не зналъ, какъ встать и уйти или какъ остаться на своемъ мѣстѣ. Нѣсколько времени онъ сидѣлъ безъ шляпы, забывъ о своей привилегіи имѣть ее на головѣ, а потомъ торопливо надѣлъ ее, какъ будто это обстоятельство должны были замѣтить всѣ. Наконецъ около двухъ часовъ пренія кончилась, и когда онъ выходилъ изъ парламента, думая, что ему удастся выйти одному, Монкъ взялъ его за руку.

— Вы пойдете пѣшкомъ? спросилъ Монкъ.

— Да, отвѣчалъ Финіасъ: — я пойду пѣшкомъ.

— Тогда мы можемъ дойти вмѣстѣ до Пэлль-Мэлля. Пойдемте.