— Дайте мнѣ вашу руку и пойдемте со мною на минуту, сказалъ Финіасъ: — Ирль извинитъ насъ.
— О, что это съ вами? сказалъ Лоренсъ: — я не гожусь для совѣщаній глазъ-на-глазъ въ три часа утра.
— Я ужасно былъ раздосадованъ сегодня, сказалъ Финіасъ: — и желаю поговорить съ вами.
— Ей-Богу, Финнъ, многіе изъ насъ бываютъ раздосадованы; неправдали, Баррингтонъ?
Финіасъ примѣтилъ, что хотя Фицджибонъ обѣдалъ, въ словахъ его ясно было столько же лукавства, сколько и вина, и рѣшился не покориться такому дурному обращенію.
— Моя досада происходить отъ вашего пріятеля Кларксона, который имѣлъ дерзость обратиться ко мнѣ въ парламентѣ.
— И подѣломъ вамъ, Финнъ. Онъ все мнѣ разсказалъ. Нѣтъ въ свѣтѣ такого терпѣливаго человѣка, какъ Клэрксонъ, если только ему позволить поступать по-своему. Онъ будетъ приходить три раза въ недѣлю весь сезонъ и не сдѣлаетъ ничего больше. Разумѣется, ему непріятно, когда его выгоняютъ.
— Это тотъ господинъ, съ которымъ полисмэнъ говорилъ въ передней? спросилъ Ирль.
— Проклятый кредиторъ, съ которымъ вотъ этотъ нашъ пріятель познакомилъ меня для собственной своей цѣли, отвѣчалъ Финіасъ.
— Человѣкъ самой благородной наружности, сказалъ Лоренсъ: — навѣрно Баррингтонъ его знаетъ. Послушайте, Финнъ, мой милый, воспользуйтесь моимъ совѣтомъ. Пригласите его завтракать и дайте ему понять, что вашъ домъ всегда будетъ для него открытъ.