На второй день послѣ обѣда — въ послѣдній вечеръ пребыванiя Финіаса въ Сольсби-графъ вдругъ откровенно разговорился о своей дочери, о своемъ сынѣ и о Вайолетъ Эффингамъ. Разговоръ этотъ начался такъ внезапно и такъ откровенно, что Финіасъ сначала былъ принужденъ молчать. Сказали нѣсколько словъ о Лофлинтерѣ, о красотѣ этого мѣста, объ обширности имѣнія.
— Я почти боюсь, сказалъ лордъ Брентфордъ: — что Лора несчастлива тамъ.
— Надѣюсь, что она счастлива, сказалъ Финіасъ.
— Онъ такъ суровъ и, какъ мнѣ кажется, требователенъ. А Лора къ этому не привыкла. У меня она всегда поступала какъ хотѣла, и я всегда находилъ, что она можетъ это дѣлать. Я не понимаю, какъ мужъ можетъ обращаться съ нею иначе.
— У него ужъ такой характеръ.
Характеръ да, но какая непріятная перспектива для нея!
И у нея также есть характеръ, и онъ это узнаетъ, если зайдетъ слишкомъ далеко. Я не выношу Лофлинтера; я прямо сказалъ это Лорѣ. Это одинъ изъ тѣхъ домовъ, въ которыхъ нельзя назвать время своимъ. Я сказалъ Лорѣ, что не могу остаться тамъ долѣе двухъ дней.
— Это очень грустно, сказалъ Финіасъ.
— Да, это грустно для нея, бѣдняжки, и тоже очень грустно для меня. У меня никого нѣтъ кромѣ Лоры — буквально никого — а теперь я разлученъ и съ нею! Мнѣ кажется, что она такъ далеко отъ меня, будто ея мужъ живетъ въ Китаѣ. Теперь я лишился ихъ обоихъ.
— Надѣюсь, что нѣтъ, милордъ.