— Да — ты это знаешь — бывая на этихъ пріемныхъ вечерахъ въ домѣ твоего отца по воскресеньямъ.
— Какое это имѣетъ отношеніе къ мистеру Финну? Я начинаю думать, что мнѣ лучше сказать мистеру Финну, чтобы онъ не приходилъ сюда болѣе, если его присутствіе непріятно для тебя. Всѣмъ извѣстно, какую важную услугу оказалъ онъ тебѣ, и это покажется очень смѣшнымъ. Люди будутъ говорить разныя разности, но все это будетъ лучше, чѣмъ тебѣ обвинять твою жену въ обожаніи молодого человѣка за то, что онъ хорошъ собой.
— Я не говорилъ ничего подобнаго.
— Ты говорилъ, Робертъ.
— Не говорилъ. Я говорилъ не объ одной тебѣ, а о множествѣ другихъ.
— Ты обвинялъ меня лично, говоря, что по милости моего обожанія я пренебрегаю моею обязанностью; но дѣйствительно ты такъ перепуталъ все, и гостей папа и воскресные вечера, что я не могу понять, что у тебя было въ мысляхъ.
Кеннеди стоялъ нѣсколько времени собираясь съ мыслями, чтобы распутать эту путаницу, если это было возможно для него; но видя, что это невозможно, онъ вышелъ изъ комнаты и заперъ за собою дверь.
Тутъ лэди Лора осталась одна соображать обвиненіе, сдѣланное мужемъ противъ нея, или лучше сказать, свойство обвиненія, которое она приписала словамъ своего мужа. Она знала въ сердцѣ, что онъ не дѣлалъ подобнаго обвиненія и не имѣлъ на это намѣренія. Онъ говорилъ о такомъ обожаніи, которое женщина можетъ оказывать къ кошкѣ, къ собакѣ, къ картинамъ, къ китайскому фарфору, къ мебели, къ экипажамъ, къ лошадямъ или къ своей любимой служанкѣ. Вотъ о какомъ обожаніи говорилъ Кеннеди; но не было ли въ ея сердцѣ другого обожанія, хуже, порочнѣе этого относительно этого молодого человѣка?
Она очень строго бранила себя за него я приняла различныя намѣренія. Она созналась себѣ, что не любитъ и не можетъ любить своего мужа. Она призналась себѣ также, что она любитъ и не можетъ не любить Финіаса Финна. Лотомъ она рѣшилась изгнать его отъ себя и даже сказала ему объ этомъ. Послѣ этого она примѣтила, что поступила дурно, и рѣшилась встрѣчаться съ нимъ какъ съ другими мужчинами — и преодолѣть свою любовь. Потомъ, когда этого нельзя было сдѣлать, когда нѣчто въ родѣ обожанія возникало въ ея сердцѣ, она рѣшила, что это должно быть обожаніе дружбы, что она не будетъ грѣшить даже мысленно, что въ ея сердцѣ не будетъ ничего такого, чего она должна бы стыдиться — но что одной великой цѣлью въ ея жизни будетъ благосостояніе ея друга. Она только что начала любить такимъ образомъ, пріучила себя вѣрить, что она можетъ соединить удовольствіе обожанія друга съ полнымъ исполненіемъ обязанностей къ мужу, когда Финіасъ пришелъ къ ней съ разсказомъ о любви своей къ Вайолетъ Эффингамъ. Урокъ, которому она научилась тогда, былъ очень тяжелъ — и такъ труденъ сначала, что она никакь не могла вынести его. Ея гнѣвъ на его любовь къ желанной невѣстѣ ея брата былъ заглушенъ ея огорченіемъ, что Финіасъ любитъ другую, когда прежде любилъ ее. Но силою воли она побѣдила это огорченіе, это чувство отчаянія въ своемъ сердцѣ, и почти научила себя надѣяться, что Финіасъ успѣетъ заслужить любовь Вайолетъ. Онъ этого желалъ — почему же ему не имѣть того, чего онъ желаетъ — ему, котораго она такъ нѣжно обожала? Не его была вина, что она не жена его. Она захотѣла устроить иначе, и не была ли она обязана помочь ему теперь въ настоящей цѣли его благоразумныхъ желаній? Она преодолѣла въ сердцѣ затрудненіе относительно ея брата, но не могла совершенно преодолѣть другого затрудненія. Она не могла рѣшиться говорить за него съ Вайолетъ; она еще не пріучила себя къ этому.
Теперь ее обвинялъ въ обожаніи къ Финіасу ея мужъ — ее «съ множествомъ другихъ», между которыми разумѣется была включена и Вайолетъ. Не лучше ли соединить этихъ двухъ? Не останется ли ея другомъ мужъ ея друга? Не перестанетъ ли она тогда любить его? Не будетъ ли она тогда въ большей безопасности, чѣмъ теперь?