— Я думаю, мадамъ Гёслеръ, что мнѣ лучше скорѣе приступить къ цѣли, сказала лэди Гленкора съ нѣкоторой нерѣшимостью и чувствуя, что краска бросилась ей въ лицо и покрыла даже ей лобъ: — разумѣется то, что я скажу, будетъ непріятно. Разумѣется, я васъ оскорблю, а между тѣмъ я не имѣю на это намѣренія.
— Я ничѣмъ не оскорблюсь, лэди Гленкора, если только не буду думать, что вы намѣрены оскорбить меня.
— Увѣряю, что я не имѣю на это намѣренія. Вы видѣли моего мальчика?
— Да — премиленькій ребенокъ. Господь не далъ мнѣ такой драгоцѣнности.
— Онъ наслѣдникъ герцога.
— Я это знаю.
— Сама я, клянусь моей честью, собственно для себя я не забочусь пи о чемъ. Я богата и имѣю все, что свѣтъ можетъ мнѣ дать. Для моего мужа въ этомъ отношеніи я не желаю ничего. Свою каррьеру онъ самъ для себя сдѣлаетъ и она не будетъ зависѣть отъ титула.
— Что все это значитъ для меня, лэди Гленкора? Какое мнѣ дѣло до титула вашего мужа?
— Вамъ до этого есть большое дѣло, если справедливо, что вы и герцогъ Омніумъ намѣрены обвѣнчаться.
— Вотъ еще! сказала мадамъ Гёслеръ со всѣмъ презрѣніемъ, къ какому она была способна.