— Но это не продолжалось и теперь я боюсь, что это сдѣлало вамъ вредъ.
— Кто можетъ сказать, къ пользѣ или ко вреду было это? Но вы можете быть увѣрены въ томъ, что я очень вамъ признателенъ за всю доброту, которую вы показали мнѣ.
Онъ опять замолчалъ. Она не знала, чего она желаетъ, но ей хотѣлось слышать отъ него какое-нибудь выраженіе, которое было бы теплѣе выраженія признательности. Выраженіе любви она приняла бы за оскорбленіе и показала бы ему это. Впрочемъ она знала, что отъ него она не получитъ такого оскорбленія. Но она находилась въ томъ болѣзненномъ, грустномъ расположеніи духа, которое требуетъ болѣе чѣмъ обыкновеннаго сочувствія, даже еслибъ это сочувствіе было мучительно, и мнѣ кажется, что ей было бы пріятно, еслибъ онъ упомянулъ о той прежней страсти къ пей, которую онъ когда-то выражалъ. Еслибъ онъ заговорилъ о своей любви къ ней и объ ея ошибкѣ, сдѣлалъ бы какой-нибудь намекъ на то, какова могла бы быть его жизнь, еслибъ дѣла пошли ипачс — хотя она сдѣлала бы ему выговоръ даже за это — все-таки это утѣшило бы ее. Но въ эту минуту, хотя Финіасъ очень помнилъ, что произошло между ними, онъ вовсе не думалъ о линтерскихъ водопадахъ. Это происходило четыре года тому назадъ — а послѣ того такъ много разныхъ другихъ обстоятельствъ волновали его даже болѣе чѣмъ это!
— Вы слышали, на что я рѣшилась? сказала она наконецъ.
— Вашъ отецъ сказалъ мнѣ, что вы ѣдете въ Дрезденъ.
— Да; — онъ проводитъ меня — и разумѣется воротится сюда въ парламентъ. Это грустная разлука, неправдали? Но нашъ стряпчій говоритъ, что если я останусь здѣсь, то могу подвергнуться очень непріятнымъ попыткамъ мистера Кеннеди, чтобы заставить меня воротиться къ нему. Неправдали, какъ странно, что онъ не можетъ попять, какъ это невозможно?
— Онъ имѣетъ намѣреніе исполнять свою обязанность.
— Я этому вѣрю. Но онъ становится суровѣе каждый день къ тѣмъ, кто съ нимъ живетъ. Для чего же мнѣ оставаться съ нимъ? Что можетъ прельщать меня здѣсь? Какъ жена, разлученная съ мужемъ, я не могу интересоваться тѣмъ, что прежде нравилось мнѣ. Я чувствую, что раздавлена моимъ положеніемъ, даже еслибъ въ немъ не было никакого безславія.
— Конечно, никакого безславія, сказалъ Финіасъ.
— Но я теперь не значу ничего — и даже хуже чѣмъ ничего.