В назначенный день обе дамы и их спутники прибыли в Гендон-Голл более, чем вовремя. Гэмпстед прыгал и скакал, радуясь их приезду, как мог бы радоваться мальчик. Быть может, даже в этом заключалась некоторая доля вероломства; он рассчитал, что этим способом ему скорей удастся вызвать ту короткость с квакером и его дочерью, которую он находил необходимой, чтоб иметь возможность вполне насладиться вечером. Если сам квакер ожидал видеть много того блеска, о котором говорил, он, без сомнения, разочаровался. Обстановка Гендон-Голла всегда была проста.
— Очень рад, что вы приехали пораньше, — сказал Гэмпстед, — так как вы можете хорошенько согреться до обеда.
Потом он принялся порхать вокруг мистрисс Роден, оказывая ей гораздо более внимания, чем Марион Фай, — опять с некоторым вероломством, зная, что этим способом он всего лучше очистит дорогу будущим успехам.
— Вы, вероятно, нашли, что страшно холодно, — сказал он.
— Не скажу, чтоб мы устрашились, милорд, — сказал квакер. — Но зима действительно стала суровая.
— О, отец! — сказала Марион, тоном упрека.
— Теперь все «страшно», — сказал Гэмпстед, смеясь. — Конечно слово это нелепое, но привыкаешь его употреблять потому, что другие это делают.
— Нет, милорд, прошу извинения, если я как бы критически отнесся к твоей речи. Несколько привыкнув к более суровому способу выражения, я принял это слово в его тесном значении.
— Это выражение принадлежит в сущности в словарю пансиона для девиц, — сказал Роден.
— Ну-с, мистер Джордж, от вас я не намерен выносить выговоров, — сказал Гэмпстед, — хотя от тех, кто вас старше, я их принимаю. Мисс Фай, когда вы были в пансионе, там употребляли такие выражения?