— Определить этого я не могу. Может быть, это женская гордость, готовая претерпеть все на свете скорей, чем причинить вред любимому человеку. Я себя знаю. Никакие его слова, никакое желание видеть его радость, — а он обрадовался бы, если бы я сказала ему, что могу дать ему все, чего он просит, — никакая жажда его любви, не заставят меня поколебаться ни на волос. До смертного своего часа он будет говорить себе, что молодая квакерша, любя его, осталась верна его интересам.
— Дитя мое, дитя мое, — сказала мистрисс Роден, обнимая Марион.
— Неужели вы думаете, что я не знаю, что я забыла? Разве легко мне было видеть… смерть матери и ее крошек? Разве я не знаю, что я не могу, как другие, выйти замуж не только за такого лорда, но даже за равного мне? Мистрисс Роден, лишь бы мне дожить до того, как мой бедный отец опередит меня, чтоб он не остался один, когда слабость, неразлучная со старостью, его настигнет, тогда, тогда… я радостно последую за ними. Никакая мечта любви никогда не проносилась в уме моем. Он явился и, помимо моей воли, мне приснился сон. Мне думается, что так моя судьба будет счастливее, чем если б я оставила жизнь, не узнав такого чувства, как то, которое испытываю теперь, Может быть, он не женится пока я жива.
— Это так огорчило бы вас?
— Оно не должно огорчить и не огорчит. Ему следует жениться. Он уедет, я почти не буду знать об этом. Может быть, от меня скроют. — Мистрисс Роден могла только поцеловать ее, рыдая.
— Но я охотно принесу эту жертву, — продолжала она. — Мне кажется, нет ничего слаще, как отказаться от всего, ради любви. Чему нас учат, как не этому? А между тем, мне бы хотелось, чтоб он хоть немного пожалел, что не может получить игрушку, которая ему приглянулась. Как вы думаете, что он во мне нашел?
Предложив этот вопрос, она удивительно повеселела.
— Красивый лоб, прелестные глаза, мягкий голос.
— А мне кажется, ему понравился мой квакерский костюм. Он, может быть, любит одноцветные предметы. Когда он увидел меня, на мне было новое платье и новые перчатки. Как хорошо я помню его появление, как он все на меня оглядывался, пока я наконец перестала понимать, рада ли я, что он обращает на меня внимание, или это оскорбляет меня. Мне кажется, что я была рада, хотя говорила себе, что он не должен был так часто на меня смотреть. А потом, когда он пригласил нас к себе, я желала, очень желала получить согласие отца на эту поездку. Если б он не поехал…
— Не думайте об этом, Марион.