-- Генералъ,-- сказалъ онъ, входя въ кабинетъ.-- Я вчера еще былъ счастливъ, а сейчасъ -- жизнь моя разбита. Я -- тряпка, никому и ни на что ненужная... (Онъ помолчалъ).-- Тетушка везетъ меня на Волгу, въ одно изъ захолустныхъ, лѣсныхъ нашихъ имѣній. Она полагаетъ, что я тамъ обмогнусь и приду въ себя. Какъ будто это возможно!-- пожалъ онъ плечами...
Генералъ молчалъ.
-- Вчера я хотѣлъ прискакать сюда верхомъ. Но тетушка, съ которой случился нервный припадокъ (она субъектъ истерическій),-- она не дала мнѣ возможности оставить ее...
(Кравцевъ говорилъ по-французски).
А генералъ все молчалъ, и подъ сѣдыми усами его бродила недобрая усмѣшка. Онъ слушалъ -- и невольно сравнивалъ то, что говорилъ ему Юрій, съ тѣмъ, что такъ недавно, нѣсколько часовъ назадъ, онъ слышалъ отъ человѣка, съ блѣднымъ, какъ мѣлъ, лицомъ и связанными руками. И еслибъ Юрій взглянулъ внимательно въ лицо генерала, онъ пересталъ-бы сейчасъ говорить...
-- И, Богъ мой!-- продолжалъ онъ.-- Все это свалилось, какъ снѣжный обвалъ: неожиданно и ужасно... И зачѣмъ я уѣхалъ тогда! И какъ я радъ, что я не засталъ этого негодяя въ живыхъ. Я застрѣлилъ-бы его, какъ собаку...
-- Ну!-- тихо сказалъ генералъ.-- Для него ты едва-ли могъ быть страшнымъ. Человѣка, который самъ жадно рвется къ смерти, запугать мудрено! Я говорилъ съ нимъ. И онъ съ того именно и началъ, что просилъ "пристрѣлить" его (ссылаясь на то, что жить ему не подъ силу), или -- приказать развязать ему руки. И когда это сдѣлали,-- я не дошелъ до крыльца, какъ сзади меня грянулъ выстрѣлъ... И вотъ -- его послѣдняя просьба... (Генералъ, не торопясь, порылся въ карманѣ, вынулъ клочекъ бумаги и протянулъ его Юрію).-- Вотъ...
Тотъ торопливо взялъ и -- съ злобнымъ подергиваніемъ въ лицѣ -- прочелъ эти строки...
-- Подумаешь! Тоже... -- презрительно вскинулъ онъ плечи.-- Семинарская сантиментальность трубадурствующаго поповича! Этого Марка Волохова лакейской нельзя было и пускать дальше передней вашего дома! Это -- грязная накипь опавшей революціонной волны; озвѣрѣлые бандиты дороги, по которымъ давно плачетъ висѣлица... Я бы на вашемъ мѣстѣ не развязалъ-бы ему рукъ и не далъ-бы ему своимъ самоубійствомъ осквернять ружья (это его посвѣщало, такъ сказать, въ рыцари), а -- предоставилъ-бы его рукамъ палача...
И странное дѣло: то, что сейчасъ говорилъ Юрій, что и самъ онъ недавно готовъ былъ сказать Голощапову (и почти говорилъ даже),-- сейчасъ генералу казалось невѣрнымъ, противнымъ и грубымъ...