Катя стояла сбоку Елены -- и въ темныхъ глазахъ дѣвушки притаились ужасъ и сдержанный крикъ... И она тоже хотѣла-бы вырвать Елену изъ ледяныхъ объятій смерти,-- она хотѣла-бъ разжать эти сомкнутыя руки, заставить открыться эти глаза, и -- поднявъ ее съ страшнаго ложа -- увести въ поле и въ лѣсъ, къ свѣту солнца и нѣжно-лазурному небу, которое недавно еще (вчера!) отражалось въ голубыхъ глазахъ ея сестры и трепетало въ ея нѣжной улыбкѣ... А непреклонно-холодная воля "чего-то" (того, чего нельзя было видѣть, и что она не умѣла назвать) толкало въ грудь эти порывы и леденило ихъ короткимъ и властнымъ словомъ: нельзя...
Шлаковъ не спускалъ съ Кати глазъ,-- онъ сторожилъ ее и боялся ея сосредоточенности и притихшаго ея настроенія. Онъ предпочелъ-бы слезы и крики, т.-е.-- открытое горе, которое рвется наружу, а не остается внутри и не вьетъ себѣ въ сердцѣ гнѣзда... Къ нему на грудь вылилось ея первое горе. Это было послѣ того, какъ онъ, соскочивъ у крыльца съ своей загнанной тройки, вбѣжалъ въ домъ -- и Катя рванулась къ нему съ воплемъ: "Докторъ, докторъ! Лена умретъ"... Она рыдала и билась у него на груди. Онъ утѣшалъ и ласкалъ ее, какъ ребенка. Онъ разглаживалъ ея ароматные, вспутанные волосы. Онъ цѣловалъ даже ихъ. И не одно только горе и жалость говорили у Шлакова,-- онъ былъ и счастливъ этою неожиданною близостью, и стыдился того, что не могъ заглушить въ себѣ тихой мелодіи чувства, которое пѣло ему не о смерти и горѣ этой довѣрчиво льнущей къ нему милой дѣвушки, а о чемъ-то другомъ... И вспоминая объ этомъ, Шлаковъ страдальчески морщился: онъ не хотѣлъ этой контрабанды случайной ласки, этого аромата волосъ, этихъ наивно-довѣрчивыхъ дѣтскихъ объятій...
..."Какъ все это гадко и подло!" -- искренно возмущался онъ, стараясь солгать самъ себѣ и быть только докторомъ...
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТЪ СЕДЬМАЯ.
Хватающіе за душу напѣвы не переставали рыдать и дышать ладономъ. Залъ былъ полонъ народа. Окна дома были открыты и одна любопытная вѣтка серебристаго тополя заглядывала въ домъ, и -- словно не вѣря тому, что произошло здѣсь, что-то -- вся трепетала и шелестила, шепча на своемъ серебристо-зеленомъ языкѣ другимъ вѣткамъ, которыя не могли заглянуть въ окна зала. И шелестъ ея уширялся и росъ -- и охватывалъ цѣлое дерево...
Въ концѣ службы съ двора донесся конскій топотъ и похрускиваніе рессоръ. Генералъ покосился на окно. Къ крыльцу подъѣзжала карета, съ княжескими гербами, заложенная прекрасной четверней вороныхъ. Это пріѣхали Кравцевъ и его тетка -- княжна. Генералъ отвернулся. Ему непріятно было присутствіе въ домѣ въ такія минуты мало-знакомой княжны, когда и ему, и Катѣ хотѣлось остаться однимъ. Непріятно было ему такъ-же и то, что Юрій, знавшій о всемъ здѣсь случившимся (за нимъ, почти вслѣдъ, ускакалъ верховой), пріѣхалъ только сейчасъ. Генералъ догадался, что его задержала княжна. И то, что онъ могъ уступить ей,-- генералу не нравилось...
Сзади него послышалось движеніе (это -- вошли княжна и Кравцевъ); но генералъ не обернулся и сдѣлалъ видъ, что онъ не знаетъ объ ихъ присутствіи. Одна только Катя, завидѣвъ ихъ, пошла къ нимъ навстрѣчу...
Послѣ конца службы, генералъ сухо пожалъ руку Юрію и, поцѣловавъ руку княжны, на прекрасномъ французскомъ языкѣ сказалъ ей нѣсколько обычныхъ въ такихъ случаяхъ фразъ, откланялся и прошелъ къ себѣ въ кабинетъ...
Юрій пошелъ вслѣдъ за нимъ.