-- Три года назадъ,--сказалъ Голощаповъ,-- здѣсь каждую ночь небо свѣтилось пожарами...
-- Это -- въ революціонные годы?-- спросила Катя.
-- Да. Выйдешь, бывало, посмотришь -- мѣстахъ въ двухъ, трехъ (а то и больше) отливаютъ пожары. Я былъ тогда учителемъ, верстахъ въ двадцати отсюда. И при мнѣ громили одно большое княжеское имѣніе. Все сожжено было. Одинъ только каменный домъ оставался цѣлымъ. Но и его разгромили. Стекла оконъ были повыбиты. Мебель, картины, рояль -- все это было разбито и поломано... Князь съ семьей едва успѣлъ убѣжать. Настала ночь -- и на усадьбѣ курились остатки пожара, а въ пустомъ домѣ выла забытая княземъ собака. Она осталась одна...
-- Это ужасно!-- содрогнулась Елена.
-- Да. Нехорошо на душѣ было...
-- Скажите: вы-бы хотѣли, чтобы опять была революція?-- неожиданно спросила она.
-- Да, Елена Васильевна, хотѣлъ бы. Я -- мужикъ. И мои интересы съ ними...
-- И вы бы хотѣли, чтобы у насъ все было сожжено и разгромлено -- да? И вамъ было бъ не жаль нашей усадьбы?
Онъ не отвѣтилъ.
-- Но, слушайте. Я знаю такой случай. Въ одной изъ богатыхъ помѣщичьихъ усадьбъ начинался погромъ. Они уже шли... И надо было послать гонца за ротой солдатъ (она была близко). Но никто изъ бывшихъ въ усадьбѣ не хотѣлъ ѣхать и звать... Скажите (ну, предположимъ, что это было бъ у насъ): вы... не поѣхали бы -- да?