Онъ зарывался все глубже и глубже въ даль прошлаго, ища тамъ точки опоры -- и... неожиданно вспомнилъ вдругъ добрые и плачущіе глава своей матери. Онъ вздрогнулъ и отвернулся отъ этого образа худой и блѣдной женщины, съ больной, впалой грудью... Онъ стискивалъ зубы и молилъ уйти этотъ милый и трогательный образъ, который во снѣ только и имѣлъ надъ нимъ власть: тогда онъ, незванный, являлся къ нему, подолгу бывалъ съ нимъ, и они обнявшись, плакали вмѣстѣ. Во всякое же другое время -- онъ убѣгалъ отъ него (память о немъ была слишкомъ мучительна!). Сейчасъ-же -- онъ отшатнулся отъ него и, торопливо сорвавъ съ себя дѣтскую рубашенку, въ которую его одѣвала когда-то, одергивала и подпоясывала мать, говоря свое обычное: "смотри жъ, не марайся, Пашутка"... (прочь, прочь это!),-- онъ оттолкнулъ отъ себя это прошлое и потянулся къ тому, что было послѣ, потомъ, когда онъ сталъ уже взрослымъ...
А что было послѣ?
Семинарія, богословскія разсужденія "о благодати", и цѣлый ворохъ ненужной и закорузлой схоластики... Поѣздки "домой" (т. е,-- къ. дядѣ священнику); чужой хлѣбъ, и горечь упрековъ этимъ "хлѣбомъ", который не шелъ въ горло... А потомъ: уходъ изъ семинаріи и разрывъ съ дядей. И вотъ -- онъ сталъ на ноги (т. е.-- сталъ учительствовать), и его окружили кудлатыя головки тѣхъ же "Пашутокъ", которые смотрѣли на него рядами наивныхъ голубыхъ и сѣрыхъ глазенокъ; и онъ пѣлъ съ ними гласныя буквы и училъ ихъ писать эти буквы; и грязныя рученки "Пашутокъ" выводили невозможныя каракули, сопя и мараясь чернилами. А потомъ -- каракули эти становились стройнѣй и опрятнѣй, и онъ диктовалъ уже имъ: "Человѣку данъ разумъ, а птицѣ -- крылья"... И фраза эта звучала ироніей, среди грязныхъ лачужекъ деревни, въ соломенныхъ нахохленныхъ шапкахъ. Лачужки эти иронически посматривали на диктующаго учителя, будящаго яко-бы разумъ, и не вѣрили въ искренность его затѣи -- разбудить этотъ дремлющій "разумъ" въ кудлатыхъ, русыхъ головкахъ, стоя передъ которыми, съ камертономъ въ рукахъ, онъ, въ качествѣ регента, училъ ихъ пѣть не однѣ только гласныя, но и -- "славословія Богу". Это -- онъ зарабатывалъ себѣ для университета. За это платили. И развѣ -- одно только это? Мало ли ненужнаго, вздорнаго мусора вкладывалъ онъ въ эти кудлатыя головки? За все это платили -- и онъ бралъ эту плату: эти "тридцать сребрениковъ"), и избѣгалъ смотрѣть въ глаза подслѣповатымъ хатенкамъ, мимо которыхъ онъ всегда проходилъ, идя и возвращаясь изъ школы...
Но, и помимо всего этого, онъ и тогда уже зналъ горькую фразу Фауста (онъ уже читалъ его):
...когда людей учу,
Я научить ихъ не мечтаю...
Но былъ одинъ моментъ въ его жизни, когда ему начало вдругъ казаться, что все вдругъ измѣнится, все ляжетъ въ иное русло, и грудь человѣка свободно вздохнетъ... Но и этотъ порывъ съ лихвой покрывался сарказмомъ того же Мефистофеля, которымъ онъ обмолвился въ бесѣдѣ съ Духомъ Свѣта (Голощаповъ заучилъ эти фразы):--
Смѣшной божокъ земли и въ нынѣшнихъ вѣкахъ
Чудакъ такой-же онъ, какъ былъ съ начала вѣка.
Когда-бы ты его не вздумалъ одарить