Генералъ угрюмо молчалъ.
Въ комнатѣ стало тихо.
-- Богъ мой!-- простоналъ генералъ.-- И какъ я могъ не разсмотрѣть этого раньше! Какъ я могъ быть настолько слѣпымъ, чтобы запустить къ себѣ въ домъ эту отрыжку революціи!
Голощаповъ вздрогнулъ.
-- Отрыжку революціи? Но отрыжка бываетъ у тѣхъ, кто много успѣлъ проглотить, кто переѣлъ. А Революція въ Россіи не пировала и ей рыгать нечѣмъ. Вотъ тѣ, кто проглотилъ лѣса по Волгѣ, пензенскія и саратовскія имѣнія,-- да, тѣ могутъ рыгать, несмотря на всю свою благовоспитанность...
-- Ну, и отнимайте у насъ эти лѣса и эти имѣнія!-- дрожащимъ голосомъ сказалъ генералъ.-- Но не смѣйте касаться вашими грязными лапами до нашихъ женщинъ! Все-равно, вѣдь, онѣ брезгливо отъ васъ отвернутся! И вы только можете убивать ихъ, или пытаться звѣрски насиловать... Да и зачѣмъ онѣ вамъ? Вѣдь, вы и ихъ обратите въ кухарокъ!
-- А вы! Вы не обращаете нашихъ женщинъ въ кухарокъ? Было время, когда вы ихъ продавали на базарахъ, и заставляли кормить грудью вашихъ щенятъ! А мы мечтаемъ только о томъ, чтобы "лиліи, которыя не прядутъ", взяли веретено въ руки...
Генералъ всталъ.
Онъ давно ужъ брезгливо не слушалъ...
-- Вы уходите?-- встрепенулся Голощаповъ.-- Прошу васъ: прикажите развязать мнѣ руки! Вѣдь, все-равно, меня будутъ судить вашимъ Военнымъ Судомъ и -- повѣсятъ. Я не противъ мотка (онъ лучше жизни). Но, когда это будетъ? Пройдутъ недѣли... А удовольствіе жить я предоставляю г. Кравцеву. Прикажите. Неужели вамъ такъ хочется, чтобы меня непремѣнно повѣсили? И потомъ: вся эта исторія будетъ волочиться по всѣмъ этимъ судамъ и допросамъ.. Вы, генералъ, слишкомъ умны, чтобы не признать полную умѣстность моей просьбы. Вѣдь, единственно, что могло-бы васъ удержать въ данномъ случаѣ, это -- мысль, что я помѣшанный. Но вы видите, что этого нѣтъ...