-- Все такъ,-- возразятъ мнѣ на это: но, при чемъ же тутъ Онъ? То -- изувѣры, а Онъ? Онъ "кротокъ и незлобивъ сердцемъ"... А вотъ, сведемъ свои счеты и съ нимъ. Онъ "кротокъ и незлобивъ", а стало быть Онъ и проститъ мнѣ мою дерзость. И пусть не проститъ даже -- все-равно: я смѣю и даже долженъ смѣть сказать и свою правду. Вѣдь, это только въ области чистой мысли, въ области разумѣнія, тамъ, гдѣ надо знать,-- тамъ только человѣкъ долженъ быть не дерзокъ и осмотрителенъ, иначе онъ рискуетъ попасть въ просакъ и провозгласить: дважды-два -- пять. Не то въ области чувства и, особенно, въ сферахъ морали. Здѣсь человѣкъ то, что онъ есть. Здѣсь онъ абсолютно свободенъ и господинъ положенія. Иначе -- смерть всякой личности. Здѣсь нѣтъ ошибoкъ. Здѣсь все: да -- да, нѣтъ -- нѣтъ. И если здѣсь и бываютъ отклоненія отъ истины, такъ ошибку надо искать не въ поступкѣ, не въ словѣ, не въ смыслѣ даже, а въ самой личности. Да: здѣсь личность -- ошибка, а тамъ, обратно, ошибка -- поступокъ. На этомъ, къ слову сказать, и построенъ принципъ свободы совѣсти. Совѣсть -- автономна. Короче: какъ никто не позволитъ мнѣ знать такъ, какъ я хочу (дважды-два -- четыре для всѣхъ), такъ точно никто не смѣетъ мѣшать мнѣ вѣрить, любить и ненавидѣть такъ, какъ я хочу и умѣю, такъ какъ это свойственно мнѣ. Жоржъ-Зандъ гдѣ-то геніально обмолвилась:-- "Поэтъ можетъ сказать: я! Ученый долженъ сказать: мы!" -- Ну, да: въ вопросахъ чувства и совѣсти авторитетовъ нѣтъ. Здѣсь законодатель -- сама личность. Оттого-то, между прочимъ, и страшны изувѣры, такъ какъ вы должны признать за ними право, поступать такъ, какъ они поступаютъ. Вы можете ихъ отрицать, какъ таковыхъ, т.-е. ихъ личности; но упрекать ихъ вамъ не въ чемъ: они, и злодѣйствуя, могутъ быть вполнѣ безупречны. Бокль, напримѣръ, прямо ссылается какъ на вполнѣ доказанный фактъ, на честность и даже человѣколюбіе испанскихъ инквизиторовъ, при одномъ упоминаніи о которыхъ, волосъ становится дыбомъ...
Итакъ: называйте, если хотите, и меня изувѣромъ, но это не только у меня не отниметъ, но, обратно, развѣ только еще подчеркнетъ мое право (я имъ и воспользуюсь) сказать вслухъ и свою правду...
Міръ былъ прекрасенъ, полонъ свѣта, тепла, красоты; полонъ тайнъ, которыя полезно было узнать и пріятно разгадывать. Но, для того, чтобы сумѣть понять его красоту, надо было сперва полюбить его такъ, какъ этому и училъ Эллинъ. Надо было отринуть фантазмы восточныхъ скелетовъ, зарыть ихъ въ зловонные гробы,-- они отравляли воздухъ,-- и понять ту простую истину, что цѣнность жизни не въ смерти, а въ самомъ процессъ жизни, и что смерть, это только подробность и одно изъ условій этого процесса, а не желанная цѣль его. А, главное, и прежде всего, надо было понять, наконецъ, что этотъ прекрасный міръ -- не переходъ и не ступень къ чему-то иному, не грязная передняя, гдѣ только снимаютъ калоши, и не тѣсный, временный номеръ гостиницы, гдѣ позволяютъ себѣ быть неопрятными и самые чистоплотные люди, и не "мастерская" даже, какъ это рисовалось демону въ пиджакѣ и бакенахъ -- Базарову, который смыслъ жизни видѣлъ въ томъ, чтобы потѣть; нѣтъ! міръ это -- храмъ (лучшій изъ храмовъ!), и въ немъ обитаетъ Богъ (лучшій изъ всѣхъ боговъ!) -- радость, довольство и счастіе всего человѣчества... И пока этого нѣтъ -- нѣтъ у насъ Бога, и пустъ его храмъ!
Пора понять, что цивилизація европейца должна быть по существу своему атеистическая. Это -- основной тонъ ея струнъ, какія бы мелодіи на нихъ не играли... И въ этомъ, весь фокусъ прогресса. Люди устраиваются только тамъ хорошо и съ комфортомъ, гдѣ думаютъ быть долго, гдѣ они могутъ сказать: мы -- дома. Народы Востока видѣли домъ свой на небѣ, и, надо думать -- хорошо и съ комфортомъ устроились тамъ. Не станемъ завидовать имъ. Мы дома здѣсь -- на землѣ. И мы должны очистить и вымести нашу прекрасную землю отъ всѣхъ грязныхъ плевковъ ея минутныхъ квартирантовъ-мистиковъ, которые, противно загрязнивъ свою квартиру, ушли домой, т.-е. полегли въ свои гробы...
Миръ праху ихъ!
И пусть не смущаютъ и не чаруютъ насъ красоты и прелесть формъ ихъ вѣроученій. Вѣдь, и сирены тоже пѣли, и пѣли, говорятъ, такъ хорошо, что услыхать, и не пойти къ нимъ было нельзя. И люди шли -- и умирали въ объятіяхъ этихъ суровыхъ красавицъ... Такъ было, пока тотъ же Эллинъ (отъ него не уйдешь!) не научилъ насъ, какъ надо слушать эти концерты. Улиссъ-хитроумный (вы помните?) велѣлъ связать себя...
Правда:
...Классическій канатъ мы замѣнили силой воли
(И въ этомъ -- проза нашихъ дней),
А между тѣмъ, у насъ такъ много сложной боли,