И это послѣднее Слово Откровенія стараго міра, этотъ послѣдній итогъ пятидесяти вѣковъ, послѣдній мощный призывъ къ Небу, которое умирало на глазахъ іудея и колоссальнымъ куполомъ ложилось на стѣны новаго, изваяннаго грекомъ, храма,-- призывъ, окрашенный кровью Голгоѳы, потрясъ своимъ драматизмомъ весь міръ. Это была послѣдняя вспышка лампады (она уже гасла...), которая озарила весь міръ своимъ призрачнымъ свѣтомъ. Всѣ бросились къ свѣту, просіявшему изъ Назарета... И то, что было потомъ, то, что этотъ неосторожный порывъ назадъ, къ
Небу, внесъ на скрижали исторіи, это и было тѣмъ тормазомъ, который легъ на колесо новой жизни, той раной, которой старый міръ, міръ вѣры и тайны, навсегда отходящій въ вѣчность, уязвилъ своего пріемленика,-- это былъ укусъ скелета,-- это было послѣднее проклятіе новому міру, двери котораго открылъ намъ геніальный рѣзецъ грека...
Толпа вошла въ эти настежъ открытыя двери и вдругъ грубо и жадно, давя и сокрушая все по дорогѣ -- такъ, какъ это умѣетъ дѣлать только толпа, все еще рабская и невѣжественная, все еще голодная, приниженная, несчастная, а стало быть и невмѣняемая,-- она ринулась назадъ, къ выходу, очарованная голосомъ Того, царство Котораго, да и само ученіе Котораго было "не отъ міра сего"... И вотъ, произошло нѣчто ужасное. Толпа затѣснилась въ узкомъ проходѣ, и страшная картина этой ужасной, міровой свалки легла на страницы исторіи всѣхъ среднихъ вѣковъ, которые изъ-за вопросовъ о небѣ залили кровью всю землю, и надолго, трудно даже предвидѣть -- насколько, извратили и изувѣчили душу человѣка, который не скоро понялъ (да и понялъ ли?), что кроткое и величавое по формѣ ученіе изъ Назарета опять открывало предъ нимъ прожорливыя двери кладбища, которое было, есть и будетъ -- первой ступенью на Небо...
Да, да: Земля, или Небо?-- вотъ та дилемма, которую, такъ или иначе но надо рѣшить человѣку, и непремѣнно опредѣленно и рѣзко, и разъ навсегда, если только онъ не захочетъ раздвоиться и пойти сразу въ двѣ противоположныя стороны, т.-е. фатально застыть въ вѣчномъ statu quo.
Говорятъ: Азія -- колыбель религій. Да; но никогда не договариваютъ эту мысль до конца. Колыбель религій, она именно поэтому и кладбище всего живого, кладбище всякой жизни, которую она всегда и вездѣ, подъ разными углами зрѣнія, въ той или иной формѣ, но непремѣнно и упорно отрицала устами всѣхъ своихъ мудрецовъ и пророковъ, то, какъ страданіе (не жить, т.-е. не страдать лучше и выгоднѣй, и потому небытіе, нирвана -- цѣль всего живущаго: буддизмъ); то, какъ противоположеніе мрака -- свѣту, а плоти -- духу (духъ и свѣтъ лучше, чѣмъ плоть и мракъ, и потому идеалъ этого дуализма есть торжество лучшаго, т.-е. духа и свѣта, и смерть и уничтоженіе худшаго, т.-е. плоти и мрака:-- Зороастръ); то, наконецъ, жизнь отрицалась на томъ основаніи, что жизнь -- это смрадъ и мерзость грѣха, и что величіе и правда не въ томъ, чтобы быть "въ тѣлѣ" и утопать въ грѣхѣ, а въ томъ, чтобы быть "въ духѣ" и, ставъ безплотнымъ, стать и бездѣтнымъ, тѣмъ болѣе, что наша тѣлесность -- это только временное испытаніе наше, и счастье наше не здѣсь, не на землѣ, не въ нашемъ тѣлѣ, а тамъ -- въ заоблачныхъ, блаженныхъ садахъ Эдема, въ восторгахъ созерцанія Предвѣчнаго, царству Котораго не будетъ конца... Такъ поучалъ Іудей.
И ученіе это, геніально выраженное Назареемъ въ недосягаемой по простотѣ и прелести формѣ (одна нагорная проповѣдь чего стоитъ!),-- ученіе, осѣненное самимъ Небомъ и обаяніемъ величавой личности, окрашенное кровью Голгоѳы,-- кровью, которая, какъ гдѣ-то красиво сказалъ
Герценъ, "забрызгала бѣломраморныя тѣла боговъ Эллады",-- ученіе это, тяжелымъ тормазомъ, легло на мощно пущенное впередъ, по новой дорогѣ, міровое колесо прогресса рукой того же самаго эллина, который изваялъ не однихъ своихъ чудныхъ боговъ, но вываялъ такъ же и новыя формы жизни, погнулъ міровую дорогу, поставилъ по ней новыя вѣхи, научилъ насъ смѣяться, любить, знать, и той же рукой художника-мыслителя захлопнулъ за нами прожорливо зіяющія двери кладбища, на которомъ опочила вся Азія, со всѣми ея народами и царствами, со всѣми ея мудрецами, пророками, ученіе которыхъ было пропитано дыханіемъ смерти...
И тормазъ этотъ грузно легъ на быстрый взмахъ колеса, и оно заскрипѣло подъ нимъ, и былъ моментъ, страшный моментъ, когда оно, казалось, готово было совсѣмъ замереть въ своемъ взмахѣ... Тогда... Да, какъ вы думаете, чтобы было тогда? Оглянитесь на Азію. Да: пустыня, покой и тишина молчаливыхъ гробовъ... О, изувѣръ-фанатикъ, подъ рукой у котораго вѣчная санкція неба,-- оттого то онъ такъ и увѣренъ въ своей непогрѣшимости, оттого-то онъ такъ и непреклоненъ въ поступкахъ своихъ, онъ быстро бы сдѣлалъ свое страшное дѣло, онъ уложилъ бы все, что попалось бы ему подъ руку, но только не на жестокое Прокрустово ложе теорій (тамъ только слегка потянутъ, или слегка урѣжутъ), а на еще болѣе жесткое ложе своихъ аксіомъ, т.-е. попросту -- въ гробъ.
Вы только скажите мнѣ: что можетъ быть страшнѣе человѣка, мысль котораго фантазировала миражами Неба? Скажите мнѣ: что урезонить, его и предъ чѣмъ остановится онъ,-- онъ, исполнитель предначертаній своего Бога? Какъ властелинъ, онъ -- деспотъ; какъ политикъ, онъ -- іезуитъ; какъ мыслитель, онъ -- мистикъ-схоластъ; какъ гражданинъ, онъ -- аскетъ; какъ судья, онъ -- инквизиторъ; какъ простой обыватель, онъ -- фарисей и ханжа. Костеръ, мечъ, казематъ, схима, мертвящій формализмъ вездѣ и во всемъ -- въ мысли, въ чувствѣ, въ поступкѣ,-- вотъ обликъ его отношенія къ міру и ко всему живущему въ мірѣ...
Знаете -- что? Всякій разъ, какъ -я всматриваюсь въ лица этихъ ужасныхъ подвижниковъ-дѣятелей, исторія бережетъ ихъ портреты, мертвящій ознобъ леденитъ мою кровь...