Страшно о немъ говорить объ этомъ Праведникѣ. Я сынъ отцовъ моихъ, тѣхъ самыхъ отцовъ, руки которыхъ красны отъ крови Голгоѳы. Но, все равно, кто живетъ, кто хочетъ и смѣетъ жить, тотъ не долженъ бояться крови: она цементируетъ факты, которые, камень за камнемъ, ложатся въ стѣны нашихъ построекъ. Словомъ, страшно -- нестрашно, а я дерзаю поднять брошенную мнѣ вами перчатку искушающаго вопроса о Немъ.
О, безусловно: отвѣтить на этотъ вопросъ -- это значитъ исповѣдаться. И оговорюсь -- если я не сумѣю сказать вамъ, мой духовникъ, во что я вѣрую и что исповѣдаю я, то, все равно, вы будете во всякомъ случаѣ освѣдомлены о томъ, во что не вѣрую и что не исповѣдую я. Правда великаго Назарея -- не моя правда, и я въ эту правду не вѣрую и не исповѣдую ее.
Но, виноватъ -- такъ сразу нельзя... Я чувствую потребность раздвинуть частности и, такъ сказать, расчистить мѣсто. Начну съ общихъ положеній, а потомъ ужъ -- милости прссимъ -- открою двери своихъ Ѳивъ...
Извѣстно: "человѣкъ мыслитъ отношеніями". Отношенія эти предполагаютъ факты, а эти послѣдніе -- мѣсто, среду, обстановку, словомъ, арену. Съ одной стороны -- это будетъ пространство, съ другой -- время. Такъ вотъ -- объ этомъ, послѣднемъ...
У человѣка нѣтъ будущаго: оно еще только будетъ. Нѣтъ у него и настоящаго, такъ какъ время -- процессъ, и оно всегда или уже было, или еще только будетъ. Настоящее -- это одна изъ тѣхъ многихъ иллюзій, безъ которыхъ мы, люди, и шагу не ступимъ. У человѣка есть только прошлое, и прошлое это громадно. Правда, оно уже умерло; но, все равно, и гробница -- фактъ, и скелетъ -- образъ. Ихъ можно видѣть, знать, помнить; ихъ можно сопоставлять, т.-е. опять таки, они -- единственный фактъ для всякой спекуляціи. Жизнь часто сравниваютъ съ несущейся впередъ колесницей. И если принять это сравненіе, то скажемъ, что править этой несущейся впередъ колесницей можно, глядя только назадъ.
Оглянемся сейчасъ и мы. Передъ нами пяти-тысячелѣтній опытъ Востока и почти трлхъ-тысячелѣтній опытъ Запада. Длинныя цѣпи этихъ, скованныхъ между собою, столѣтій вяжутся конецъ съ концомъ двумя звеньями: съ востока;--іудеемъ, съ запада -- эллиномъ. Костлявая рука іудея здѣсь какъ бы обмѣнялась рукопожатіемъ съ красивой и мускулистой рукой эллина. И это рукопожатіе -- самый выпуклый моментъ изъ всей міровой исторіи, такъ какъ и до, и послѣ этого, по ту и по сю сторону этой выразительней группы изъ двухъ фигуръ, и въ глубинѣ сѣдыхъ временъ, и на фонѣ нашего, ближайшаго къ намъ "нынче",-- все это -- или конецъ, или начало, или средина тѣхъ двухъ міровыхъ дорогъ, одна изъ которыхъ была дойдена іудеемъ, а другая -- начата эллиномъ. Безъ правильнаго пониманія этихъ двухъ фигуръ,-- Іудея и Эллина,-- сковавшихъ собой историческую жизнь двухъ континентовъ, не только нельзя понимать исторію (она сконцентрирована въ нихъ) -- нельзя и просто сдвинуться съ мѣста ни въ какой области философской мысли, разъ она, въ той или иной мѣрѣ, коснется области Правды, Добра, Красоты. О, да: іудей и эллинъ -- это два камертона, по тонамъ которыхъ строились струны всемірной исторіи...
Геніальный мозгъ апостола Павла первый отмѣтилъ эту особенность указаннаго нами момента -- этого поворотнаго пункта всемірной жизни, сдѣлавъ свое геніальное дѣленіе всего человѣчества на іудея и эллина. Чуткое ухо пророка услышало рознь этихъ тоновъ...
Въ самомъ дѣлѣ: надо было выбирать одно изъ двухъ -- небо или землю. Это была дилемма, которую предстояло рѣшить человѣчеству, передъ которымъ зіяли двѣ отверстыя двери -- двери іудейскаго храма и двери мастерской эллина:-- куда?..
Радостный, смѣющійся, обоготворившій Красоту эллинъ возлюбилъ Землю и въ первый разъ скептически улыбнулся по адресу Неба. Холодное и недоступное, вѣчно молчаливое, оно уже утомило собой человѣка, и онъ пересталъ ему вѣрить, и отвернулся отъ его неразгаданныхъ тайнъ: его очаровывали тайны Земли. И человѣкъ промѣнялъ эту холодную ласку законной супруги на страстныя ласки любовницы. Онъ жадно прильнулъ къ ея любящей, грѣющей груди и засмѣялся отъ радости доступнаго, близкаго счастья. Его пѣсни смѣнили собой похоронные гимны, а шопотъ недавней молитвы растаялъ въ горячихъ призывахъ любви. Созерцаніе аскета стало преданіемъ, и человѣкъ, снявъ свое грязное, рваное рубище грѣха и покаянія, одѣлся въ новое, чистое платье. Вчерашній аскетъ сталъ художникомъ, а жрецъ -- кабинетнымъ ученымъ. И такимъ образомъ -- безплотныя умозрѣнія одного одѣлись въ красивую, теплую плоть, а кабалистическія формулы второго, сорвавшись съ разогнутой въ вѣчность параболы, замкнулись въ ближайшей орбитѣ доступнаго знанія...
Іудей созерцалъ это. Величавая тѣнь прошлаго -- онъ былъ послѣднимъ сыномъ огромной семьи отошедшихъ въ вѣчность народовъ; и вотъ -- онъ видѣлъ радость и блескъ новой, невѣдомой жизни; онъ слышалъ задорный, чувственный смѣхъ этой жизни; онъ присутствовалъ при небываломъ доселѣ апоѳеозѣ земли и земного -- и, не торопясь, костлявой рукой, дописывалъ послѣднюю страницу огромной книги, не имъ начатой, но имъ конченной. Онъ подводилъ итоги изжитыхъ вѣковъ; онъ заканчивалъ свою Библію; онъ благовѣствовалъ Евангеліе...