Въ самомъ дѣлѣ: душа человѣка,-- этотъ необозримый лабиринтъ мысли и чувства, развѣ она не тотъ же сказочный теремъ, привѣтливый и хлѣбосольный хозяинъ котораго, отбывая куда-то надолго въ невѣдомыя страны, предательски ввѣряетъ ключи это всѣхъ своихъ кладовыхъ и комнатъ гостю терема -- герою сказки съ широкими полномочіями: дѣлать и-брать все, что онъ хочетъ; но, въ то же самое время, и съ роковымъ наказомъ -- не входить въ одну только комнату: бѣда, дескать, будетъ... А вотъ (въ этомъ-то все и предательство),-- вотъ де и ключъ къ этой двери... Фланирующій герой сказки -- рыцарь безъ страха и упрека. Онъ вѣроломно открываетъ завѣтную дверь -- и, неожиданно для себя, освобождаетъ изъ долгаго плѣна Кощея-Безсмертнаго, который и есть -- тайна запертой двери...
Библейскій миѳъ о грѣхопаденіи человѣка -- прототипъ всѣхъ этихъ красивыхъ аллегорій, съ тою только разницей, что тамъ -- садъ, а здѣсь -- теремъ; тамъ -- "древо познанія добра и зла", а здѣсь -- Кощей-Безсмертный, т.-е. олицетвореніе только зла (такъ какъ познанія вообще, включая сюда и добро,-- этого въ вину человѣку европеецъ не ставилъ). Востокъ всегда хотѣлъ только вѣрить, и когда герой восточнаго миѳа дерзнулъ захотѣть знать, то именно этимъ онъ и совершилъ свой первый смертный грѣхъ, за что и былъ съ позоромъ изгнанъ изъ рая. Западъ смотритъ иначе. Герой его сказки смѣло влагаетъ ключъ въ роковую дверь -- и отпускаетъ на волю плѣнницу-тайну. Онъ хочетъ гнать эту тайну -- и смѣло рубитъ своимъ мечомъ ту тонкую ниточку-лычко, на которой такъ непрочно виситъ эта тайна. И пусть эта тайна -- Кощей, все равно, онъ хочетъ узнать ее. И мало того: то, за что на Востокѣ гонятъ изъ рая,-- Западъ вѣнчаетъ славой героя. Въ самомъ дѣлѣ: роковой шагъ -- открыть дверь (или, все равно,-- сорвать запретное яблоко), тамъ -- грѣхъ и конецъ миѳа (виновныхъ гонятъ изъ рая); а здѣсь,-- наоборотъ, доблесть и начало сказки, такъ какъ именно только послѣ того, какъ роковая дверь эта открыта и Кощей на свободѣ, только тогда и начинаются всѣ романтическія приключенія героя, который кончаетъ тѣмъ, что побѣждаетъ Кощея и овладѣваетъ и Жаръ-Птицей, и красивой Царевной...
Итакъ, возвращаясь къ вашему образу (дорога -- толпа -- отсталые), мы должны будемъ признать то, что эпитетъ "отсталые" -- онъ не всегда и не вездѣ примѣняется къ однимъ и тѣмъ же людямъ. Раньше -- на Востокѣ -- это былъ тотъ, кто дерзнулъ знать, т.-е. сорвалъ яблоко. А теперь вотъ -- обратно. И стало-быть (слушайте! слушайте!) идетъ тотъ, кто дерзнулъ...
-- Но, позвольте-съ! Фаустъ, Гамлетъ и всѣ тѣ, кто -- кость отъ кости и плоть отъ плоти ихъ, всѣ тѣ, кто безспорно открылъ двери и распустилъ на волю Кощеевъ,-- эти, какъ же?.. Идутъ, или отстали?..
Да, да: "вотъ, въ чемъ вопросъ" -- идутъ, или отстали?..
И въ самомъ дѣлѣ, какъ же такъ? По программѣ вѣка -- они, какъ будто, и идутъ; а на самомъ дѣлѣ -- неужто же это и значитъ итти, а не отстать?.. Какъ видите: программа вѣка переросла насъ. И поистинѣ правъ Тотъ, Кто сказалъ выразительную притчу о старыхъ мѣхахъ и молодомъ винѣ -- "и мѣха прорвутся, и вино утечетъ"... И я уже не говорю о насъ съ вами ("для дѣла мы мертвы давно"...); но, вотъ, даже и Фаустъ, и Гамлетъ... Да, даже и они "молодого вина" не вмѣстили...
Ну, и что же? Не знаю, право. Скажу одно, что -- разъ "вино" это есть (не наземь же лить его!), будемъ "вмѣщать"... А что касается Кощеевъ-Безсмертныхъ -- такъ и опять: вопросъ, вѣдь, не въ томъ, чтобы получше замуровать ихъ и посадить на цѣпь, а въ томъ, чтобы ихъ не было (если это только возможно? Не даромъ же зовутъ ихъ "Безсмертными"...). Прикрыть свою грязь -- не значитъ быть чистымъ...
Я, напримѣръ, не могъ бы жить въ домѣ, гдѣ я зналъ бы, что вонъ тамъ, въ этой комаатѣ, сидитъ замурованный Кощей... Я не могъ бы тамъ спать, и ни за чтобъ не остался одинъ на одинъ со страшной мыслью: онъ здѣсь...
Нѣтъ! Лучше ужъ выпустить...
Я такъ и сдѣлалъ. Я открылъ эти двери... И вамъ, что же,-- угодно взглянуть въ нихъ? Но позвольте,-- вѣдь эти же самыя двери есть и у васъ, и за ними -- тѣ же Кощеи...