Очевидно, что это, казалось было и вполнѣ простое и близкое къ дѣлу соображеніе подъ черепами этихъ развязныхъ мастеровъ кисти мѣста себѣ не нашло. И еще очевиднѣй, что пророками художники эти не были,-- у тѣхъ, извѣстно, какъ только ангелъ "перепутья", "перстами легкими, какъ сонъ" коснулся ихъ зѣницъ, такъ и -- "отверзлись вѣщія зѣницы, какъ у испуганной орлицы"... А такими "вѣщими зѣницами" многое можно увидѣть... И вотъ такихъ именно "зѣницъ" у этихъ художниковъ и не было. Какъ видно, Ангелъ "перепутья" къ нимъ никогда не являлся...
Но, бывали со стороны господъ художниковъ кисти попытки -- брать и другіе моменты... Рисовали и муки предательской совѣсти. И одинъ изъ этихъ художниковъ знакомитъ насъ, простыхъ смертныхъ, съ этимъ, однимъ изъ самыхъ выпуклыхъ моментовъ жизни предателя такъ: рисуетъ красивую, синюю ночь, и -- спину понуро сидящей фигуры. Это и есть -- предатель Іуда. Вамъ мучительно хочется видѣть лицо этой жертвы возставшей вдругъ совѣсти; вы вѣрите въ то, что это лицо (какое оно?) способно шепнуть о замолченной тайнѣ, которая камнемъ легла на груди у предателя, и онъ не вынесъ ея, и ушелъ вмѣстѣ съ ней, не сказавъ вамъ ни слова... И нѣтъ, сфинксъ остается сфинксомъ: картина упорно кажетъ вамъ спину. Очевидно: фантазія мастера этой картины дальше спины не пошла. И слава Богу, конечно,-- онъ могъ нарисовать и еще что-нибудь хуже. И всеже: спасибо, большое спасибо художнику! Какъ-ни-какъ, а это шагъ впередъ. Рисуя намъ спину, а не лицо Квазимодо, художникъ по крайней мѣрѣ не лжетъ и откровенно говоритъ намъ: не знаю. Такъ какъ, безспорно, если бы зналъ онъ и видѣлъ это лицо, то ужъ, конечно, не сталъ бы секретничать съ нами и повернулъ бы фигуру Іуды лицомъ не къ стѣнѣ, а къ намъ -- зрителямъ...
Да,-- но въ томъ-то и дѣло, что не такъ-то легко это сдѣлать -- повернуть къ намъ лицомъ эту фигуру. Леонардо да-Винчи (примѣръ поучительный!), и при наличности геніальныхъ силъ даже, не смогъ этого сдѣлать. Знаменитая картина его "Тайная Вечеря" тѣмъ особенно и характерна, что онъ, какъ говоритъ Гете: "проработалъ надъ своею картиною цѣлыя шестнадцать лѣтъ -- и все-таки не могъ совершенно окончить ни предателя, ни Бога-Человѣка и потому именно, что оба они не люди, а идеи, не встрѣчающіяся нашему глазу". Съ аргументаціей Гете (да проститъ мнѣ этотъ олимпіецъ!) я не могу согласиться. Христосъ и Іуда для меня не "идеи", а вполнѣ реальныя личности; и если художникъ не смогъ воплотить ихъ, такъ не потому это такъ, что они, яко бы, и не имѣютъ пластики, а потому, думается мнѣ, что въ первомъ случаѣ, т.-е., вынашивая образъ Христа, художникъ тянулся, видимо, къ идеалу, а стало-быть ничѣмъ и не могъ быть доволенъ; что же касается пластики Іуды, капризно убѣгающей отъ глазъ художника, такъ здѣсь мы наталкиваемся на особенно цѣнную и яркую иллюстрацію полнѣйшей несостоятельности установившихся взглядовъ на личность Іуды,-- взглядовъ, которые не даютъ никакой возможности честному, т.-е., истинному художнику (а такимъ и былъ Леонардо да-Винчи), располагающему подобнаго рода матеріалами, одухотворить и возсоздать указанный образъ. Для насъ же въ данномъ случаѣ цѣнно и дорого то, что геній-художникъ безсильно кладетъ кисть передъ фигурой Іуды, и однимъ уже этимъ свидѣтельствуетъ намъ то, что, если онъ и не знаетъ, какимъ былъ Іуда, то, съ другой стороны, онъ очень и очень знаетъ, какимъ онъ, Іуда, не былъ.
О, не такъ-то было легко для художника проработать долгія шестнадцать лѣтъ на глазахъ очень многихъ -- и сказать, положивъ свою кисть: "не могу!" Такъ величаво и честно могъ поступить только геній. А такимъ, повторяю, и былъ Леонардо да-Винчи. Потомки его оказались болѣе мощными: они "могли",-- они рисовали...
Не повезло Іудѣ и въ литературѣ. Хотя, безспорно, художники слова отнеслись къ нему глубже, теплѣй и безпристрастнѣй. Но, несмотря и на это, неоднократныя попытки реабилитировать эту далекую тѣнь прошлаго не привели ни къ чему. Ударъ ложился мимо -- и ржавая броня двухъ-тысячелѣтней тайны оставалась нетронутой...
Тотъ же Гете...
Извѣстно это -- одно время, передъ тѣмъ, какъ имъ написанъ былъ Веръ, т.-е., въ самую раннюю пору его творчества, вниманіе Гете было приковано къ колоритной и крупной фигурѣ Агасфера (Вѣчный Жидъ), и Гете оставилъ даже эскизъ плана предполагаемой работы на указанную тему. Тамъ, между прочимъ, онъ бѣгло, мимоходомъ, зарисовываетъ и образъ Іуды...
Такъ вотъ -- въ "Поэзіи и правдѣ моей жизни", въ книгѣ пятнадцатой, ты читаемъ:
..."Въ Іеруссллмѣ жилъ башмачникъ, имя котораго, по преданію, было Агасферъ. Основнымъ типомъ для созданія этого лица думалъ я взять моего дрезденскаго сапожника. Личность героя полагалъ я облагородить любовію его къ Христу, а для контраста придать ему характеръ подвижности и веселости, какъ у Ганса -- Сакса. Обязанный по своему ремеслу постоянно соприкасаться съ публикой, онъ на сократовскій ладъ шутилъ съ проходящими, поучалъ ихъ и зачастую осмѣивалъ, вслѣдствіе чего какъ сосѣди, такъ и проходящій людъ вообще охотно останавливались, развѣся уши, у его лавки. Нерѣдко сами фарисеи и саддукеи заходили съ нимъ потолковать, а наконецъ посѣтилъ его и самъ Христосъ со своими учениками. Хотя нравъ и дѣятельность героя имѣли совершенно свѣтскій отпечатокъ, но тѣмъ не менѣе онъ чувствовалъ къ Христу особенную склонность, отличавшуюся впрочемъ тою особенностью, что, не понимая хорошенько величія Его ученія, онъ хотѣлъ, напротивъ, навязать свои собственные взгляды и мнѣнія Ему, искалъ отклонить Его отъ созерцательности, уговаривалъ прекратить безплодныя странствія съ праздными людьми по землѣ и отвлекать народъ отъ работы, уводя его за собою въ пустыню. Сборище народа, по его словамъ, всегда имѣло возбужденный характеръ, и ничего добраго изъ этого не могло выйти.
Спаситель, напротивъ, искалъ склонить его къ уразумѣнію высокихъ истинъ своего ученія; но старанія эти не имѣли успѣха надъ душою суроваго человѣка. Потому, по мѣрѣ того, какъ Христосъ пріобрѣталъ все большую извѣстность, понимавшій добро по-своему, ремесленникъ дѣлался въ свою очередь рѣзче и нетерпимѣй, началъ наконецъ громко проповѣдывать, что изъ этого выйдутъ одни волненія и смуты, и что Христосъ самъ будетъ принужденъ объявить себя главой партіи, что, конечно, не входило въ Его намѣренія. Когда затѣмъ, какъ извѣстно, Христа взяли подъ стражу и приговорили къ смерти, Агасферъ долженъ былъ прійти въ еще большее негодованіе, выслушавъ разсказъ объ этомъ отъ Іуды, явнаго Его предателя. Іуда, явясь въ отчаяніи въ мастерскую Агасфера, съ горемъ разсказалъ о своей неудавшейся попыткѣ. По словамъ его, онъ, подобно прочимъ умнѣйшимъ приверженцамъ Учителя, былъ увѣренъ, что Христосъ объявитъ себя царемъ и главой народа, и потому хотѣлъ силою понудить Его дѣйствовать въ этомъ духѣ, для чего и возбудилъ противъ Него ненависть старѣйшинъ, нерѣшавшихся до того времени дѣйствовать открытымъ образомъ. Ученики, по его словамъ, были достаточно вооружены, и дѣло удалось бы непремѣнно если бъ Христосъ внезапно не предалъ самъ себя и не оставилъ ихъ всѣхъ въ ужаснѣйшемъ состояніи. Агасферъ нимало не тронутый и не успокоенный этимъ разсказомъ, долженъ былъ еще болѣе усугубить отчаяніе бывшаго апостола, такъ что тому не оставалось ничего болѣе, какъ поспѣшно повѣситься"...