-- Но, позвольте... Смотрѣть такъ значитъ опрокидывать всякую дѣятельность. Безспорно, она всегда -- и наслажденіе...

-- Милый мой докторъ! Ваша послѣдняя фраза построена такъ, какъ построенъ отвѣтъ жида въ "Скупомъ рыцарѣ" Пушкина:

-- Твой старичокъ торгуетъ ядомъ?

Да --

И ядомъ...

..."Старичокъ этотъ торговалъ ядомъ, но жидъ, маскируя его профессію и выгораживая себя, говоритъ это великолѣпное "и". Такъ точно и вы;-- "она всегда -- и наслажденіе"... О, нѣтъ! я противъ этого "и". Она -- всегда наслажденіе, и только наслажденіе -- да, съ этимъ я спорить не стану. Словомъ: наслажденіе не есть нѣчто попутное, случайное -- нѣтъ! Наслажденіе -- это коренной, основной и единственный стимулъ всякаго поступка; это -- та основная пружина, которая и руководитъ механизмомъ нашихъ волевыхъ отправленій. Это -- фокусъ всякой дѣятельности. И только мошеннически принято одну и ту же дѣятельность человѣка дѣлить на двѣ дѣятельности: та дѣятельность, которая полезна одной данной личности, т.-е., узко-эгоистична,-- та -- относится подъ рубрику правъ; а та -- которая, попутно (именно, попутно: "лѣсъ рубятъ -- щепки летятъ"), полезна и другимъ, всѣмъ,-- та обязанность, альтрюизмъ, и т. д... А въ сущности: и тамъ, и здѣсь -- главный и единственный стимулъ одинъ -- наслажденіе. Только одному нравится "пить кипрское вино и цѣловать красивыхъ женщинъ", а другому -- итти на костеръ за свои идеалы. Все дѣло въ тонкости организаціи, въ томъ -- что и кому нравится. Но, непремѣнно -- нравится, бередитъ, тянетъ, увлекаетъ, чаруетъ... Словомъ, служитъ подтопкой для наслажденія. Внѣ этого -- нѣтъ поступка. Старая-это истина, и настолько -- что стыдно ломиться въ эту давно ужъ открытую дверь... Но, что же дѣлать, если истина эта -- мумія, если она живетъ только въ книгахъ, а въ жизни все еще продолжаютъ парадировать "эгоисты" и "альтрюисты": и эти, послѣдніе, важно щеголяютъ въ шлемахъ Мамбрена, т.-е. съ мѣдными тазами на головахъ, и мало того -- прощеголявъ этакъ лѣтъ 20, или тамъ сколько, празднуютъ свои юбилеи... И какъ не поймутъ этого! Вѣдь, это же шулерство, настоящее шулерство! Люди эти платятъ фальшивой монетой; они въ расплату за одно "дай!" самоувѣррено говорятъ другое "дай!", т.-е. за одно наслажденіе расплачиваются другимъ наслажденіемъ; и только иногда, изрѣдка, попадаютъ комично впросакъ, какъ попалъ, напримѣръ, тотъ же Дарвинъ, когда -- помните?-- ему была прислана статья Уоллэса съ просьбой скорѣе напечатать ее,-- статья, въ которой Уоллэсъ, въ сжатомъ видѣ, говорилъ о томъ, о чемъ Дарвинъ пространно трактовалъ въ своихъ неоконченныхъ томахъ. Вы помните, что пережилъ Дарвинъ, имѣя въ виду перспективу -- не самъ уплатить по счету (т.-е.-- послужить обществу), а уступить гнетъ этой тяжелой обязанности другому -- Уоллэсу? О, повѣрьте,-- зачѣмъ лгать?-- если мы и платимъ когда чистой монетой, то развѣ только по счету въ лавку... Во всемъ другомъ -- мы судорожно наслаждаемся, и намъ -- "лѣтошній снѣгъ" всѣ эти, другіе. Вы скажете -- да, но Дарвинъ -- великій труженикъ мысли, и ему не легко дались его наслажденія. Вѣрно. Ну, а развѣ легко далось наслажденіе -- отравлять себя алкоголемъ тому же, хотя бы, Мармеладову? Вспомните его страшную исповѣдь въ кабачкѣ. Вѣдь, это же -- сплошная драма... И, мало того; трудъ Дарвина, помимо прямого наслажденія любимаго дѣла, косвенно облегчался и тѣмъ, что онъ, какъ-ни-какъ, а любовался собой; не могъ же онъ, въ самомъ дѣлѣ, не знать, или по крайней мѣрѣ не слышать, что онъ -- геній. А Мармеладовъ самъ себя и, сознательно, величалъ "соромникомъ"; онъ носилъ страшную драму въ душѣ, хорошо сознавая, что онъ -- воплощенный ужасъ семьи; что онъ -- негодяй; что онъ загубилъ жизнь своихъ близкихъ; и онъ былъ страшенъ этимъ своимъ сознаніемъ, оборванный, грязный, съ отекшимъ лицомъ, съ трясущимся тѣломъ... Онъ -- мученикъ... И не легко дались ему его наслажденія... Знаю, знаю (отвѣтъ обычный): наслажденія Мармеладова заставили харкать кровью жену, голодать дѣтей, толкнули Соню на улицу; а наслажденія Дарвина вывели насъ -- цѣлый міръ -- на дорогу къ свѣту и знанію... Да. Ну, и что же? А я у васъ вотъ что спрошу: скажите, что если бы... ну, тотъ же великій Колумбъ, положимъ, поѣхалъ бы и ничего не нашелъ бы и вернулся бъ съ пустыми руками? Что онъ -- былъ бы великъ? Мы знали бы имя его?.. А въ сущности, онъ сдѣлалъ бы то же, вѣдь, самое,-- онъ проявилъ бы, вѣдь, ту же мощь воли! Онъ тоже "рубилъ" бы свой "лѣсъ", и не было бъ только -- чего?-- "щепокъ"... Ну, и что же -- да-здравствуютъ "щепки"?-- О, я съ охотой примкну къ этому хору -- да-здравствуютъ! Да-здравствуютъ люди, которые умѣютъ такъ "рубить", что "щепки летятъ"... Но, въ то же время, диѳирамбъ этимъ щепкамъ ничуть не мѣшаетъ мнѣ видѣть и знать, что щепки -- щепками; а все же -- Дарвинъ, Колумбъ и тотъ же пьяненькій Мармеладовъ -- всѣ -- если и "рубятъ", то "рубятъ" потому только, что имъ это пріятно, нравится, что всѣ они наслаждаются; что всѣ они, разными голосами, правда, но говорятъ одно: "дай!" Что всѣ они -- эгоисты. Спѣшу оговориться: ничего въ этомъ страшнаго нѣтъ, и я всячески далекъ отъ наивной мысли господъ метафизиковъ -- гнать принципъ наслажденія, какъ антиморальный и эвдемонистическій, изъ дѣятельности человѣка. Я только констатирую старую, какъ міръ, истину. Личное счастіе -- конечная цѣль и стимулъ всякаго поступка. И какъ нельзя (не за что) кричать: "виватъ!" тому, кто влюбленъ въ свою милую, хотя результаты этой любви и скрытыя цѣли ея громадны (она продолженіе рода человѣческаго), такъ точно нельзя и, расцѣнивая съ этической точки зрѣнія дѣятельность человѣка, видѣть разницу тамъ, гдѣ ея нѣтъ,-- нельзя брать критеріемъ этой дѣятельности ея результаты. Это ключъ, но отъ другой двери. Безспорно: Колумбъ Колумбъ, а Мармеладовъ -- Мармеладовъ; но въ данномъ случаѣ и тотъ, и другой -- равно эгоисты.

-- Итакъ, обязанностей нѣтъ?-- неожиданно какъ-то спросила вдругъ Плющикъ.

-- Нѣтъ. А, значитъ, и формула наша: поступокъ -- сумма двухъ слагаемыхъ... и т. д" формула эта -- химера. Нѣтъ этихъ слагаемыхъ, сть одна только алчная воля, которая и проявляетъ себя, подъ хлыстомъ наслажденія. И когда она проявляетъ себя естественно, т.-е. не оскорбляя природу и не нарушая интересовъ другихъ, тогда она и есть право. А обязанности... ихъ просто нѣтъ и быть не можетъ. Предъ кѣмъ? въ чемъ? за что?... Какъ: въ чемъ и за что?-- спроситъ рыцарь:-- вѣдь, я "руки въ крови обагряю", я "погружаюсь въ тину нечистую", я "ликую", я "праздно болтаю"...-- А! вотъ въ чемъ дѣло! Вотъ, мы и договорились. Рыцарю нужно мыло, чтобъ смыть "кровь" и "тину", и онъ выдумываетъ разныя щелочи -- обязанности, альтрюизмъ, и т. д.; онъ лѣзетъ, какъ наивная мать, къ ребенку, которому больно, съ конфетами,-- къ своимъ жертвамъ (жертвамъ своего насилія) съ конфетами "христіанской любви" и милосердія... Я, дескать, и "руки въ крови, обагрилъ", но не горюй, моя жертва: поступокъ... это, вѣдь, сумма двухъ слагаемыхъ -- правъ и обязанностей; и я исполню эти обязанности, я -- альтрюистъ... И идутъ всевозможные экивоки на Назаретъ, на Царство Божіе (кто -- во что гораздъ...), на науку, искусство, музыку даже (да -- въ послѣднее время мы и въ аккордахъ даже ухитрялись быть альтрюистами) -- и торопливо, на минутку, рыцарь слѣзаетъ съ страшной, запряженной людьми, "повозки" (помните: у Беллами?) помазать мазью натруженныя ярмомъ раны тому, кто запряженъ,-- и рыцарь доволенъ. Поступокъ... это вѣдь, сумма двухъ слагаемыхъ... Да. И одно изъ этихъ слагаемыхъ -- шлемъ Мамбрена, т.-е., виноватъ! мѣдный тазъ, въ которомъ ты и щеголяешь, почтенный Гидальго! Ты доволенъ. Ты выполнилъ долгъ свой ты расплатился, ты раздобылъ мыла и омылъ свою "кровь", свою "тину"... Но, зачѣмъ же ты съ такимъ ужасомъ, какъ леди Макбетто обнюхиваешь свои омытыя руки? Что -- кровью все пахнутъ? "не вымоешь, почтенный Гидальго! Вѣдь это -- "на насъ и на дѣтяхъ нашихъ"... Не нужно, повѣрь, и конфетъ, съ которыми ты лѣзешь, тому, кто "нагъ и голоденъ" -- онъ хлѣба проситъ, не лакомствъ. И не мазей твоихъ, не любви и милосердія, а правъ, человѣческихъ правъ, правъ, которыми располагаешь и ты, требуетъ и молитъ тотъ, кто запряженъ въ ярмо... И вотъ есть рыцари, которые въ этихъ конфетахъ и мазяхъ видятъ отвѣтъ (это -- тѣ которые щеголяютъ въ мѣдныхъ тазахъ и празднуютъ юбилеи своихъ подвиговъ,-- по Сенькѣ и шапка, конечно), и есть рыцари, которые хорошо понимаютъ что все это -- вздоръ; что шлемъ этотъ -- тазъ; что конфеты и мази -- цинизмъ; что ни въ "повозкѣ" сидѣть, ни въ ярмо запрягаться они равно не могутъ; что утѣшать себя красиво сказанными сарказмами по адресу "ничтожнаго племени", которому "свершить ничего не дано", вѣчно нельзя... И цѣлый рядъ страшныхъ загадокъ терзаетъ имъ грудь... И вотъ, именно эти-то рыцари и стоятъ, лицомъ къ лицу съ распутьемъ трехъ страшныхъ дорогъ, съ неразрѣшимымъ вопросомъ -- куда?... Истина, которую они знаютъ, и которая всегда, ежеминутно, говоритъ имъ свое непререкаемое: "Вотъ я!", она-то и есть тотъ "коршунъ", о которомъ говоритъ красиво безумный Ницше, "коршунъ", который терзаетъ печень Прометеевъ культуры"...

Помню: я говорилъ тихо, мнѣ мѣшало мое запухшее горло, но это только усиливало впечатлѣніе сказанныхъ мною словъ; это придавало имъ большую искренность...

Лицо моей собесѣдницы было взволновано. Но, не оно, не лицо это, не то, что рѣчь моя волнуетъ слушателя -- нѣтъ, меня согрѣвала другая острая, злобная радость: я словно бы, доѣхалъ кого-то, словно бы кого-то припиралъ къ стѣнѣ... И будь это въ другое время, будь я здоровъ, я бы дрожалъ, вѣроятно, отъ этой злобствующей и мстящей кому-то радости; но сейчасъ -- "остывшая музыка" формы,-- а я не отрывался отъ ней, я какъ бы осязалъ ее,-- смягчала мое настроеніе, вплетая въ него свѣтлые, мягкіе тоны, и злобное, мстящее чувство къ кому-то выливалось въ почти добродушный смѣшокъ, который дрожалъ гдѣ-то скрыто внутри,-- тамъ, гдѣ роились и мысли...