Плющикъ сидѣла, потупившись.
-- Итакъ,-- начала она, очнувшись, словно отъ захватившихъ ее мыслей:-- въ короткихъ словахъ -- что же?
-- Въ короткихъ словахъ...
-- Постойте. Вы не устали?
-- Нѣтъ. Въ короткихъ словахъ (если я только сумѣю...), вотъ что. Жизнь -- наслажденіе. И наслажденіе это -- единственная цѣль и оправданіе жизни. Я живу потому, что хочу жить. Внѣ этого хочу жизнь теряетъ всякій свой смыслъ, какъ людо, которое нельзя ѣсть. И далѣе. Жизнь -- это единственно безспорное (тутъ ужъ иглы не подточишь!) право всего существующаго, право, которое съ нимъ пришло, съ нимъ и уйдетъ. "Суть нашего существа,-- говоритъ Карлейль,-- то, таинственное, что называетъ само себя "я" -- есть дыханіе неба",-- "Кудряво сказано!" Ну, такъ вотъ: я ни у кого не просилъ этого "дыханія", и, стало-быть, ни предъ кѣмъ за него не обязанъ. А если небу, которому угодно было "дышать" на меня, нужны проценты, то пусть бы раньше оно и договорилось со мной по этому поводу, пусть бы вошло въ сдѣлку -- такъ и такъ, молъ... И вопросъ еще -- принялъ бы, нѣтъ ли я эти условія. Сейчасъ во мнѣ говоритъ одно ненасытимое чувство -- жажда наслажденія. И вотъ, оно-то, и только оно, и толкаетъ меня быть дѣятельнымъ. Дѣятельность эта выливается въ поступки; а эти, послѣдніе,-- тотъ единственный процентъ, который плачу я, но плачу самъ себѣ. Кредиторъ мой, это -- я. Или -- какъ говоритъ пророкъ Софоній;-- "Я -- и никого нѣтъ кромѣ меня". Это -- моя законная, никѣмъ и ничѣмъ неотъемлемая рента. Вы, конечно, можете судить и даже осуждать меня, если только можно ставить въ упрекъ, или похвалу мнѣ -- большую, или меньшую грубость, или тонкость моей организаціи, въ которой я такъ же повиненъ, какъ въ цвѣтѣ моихъ волосъ, или величинѣ моего носа. Моя внутренняя организація, это -- мое "я" а оно "дыханіе неба". Къ нему и апеллируйте. Единственно, что вы еще имѣете право дѣлать съ моимъ "я", это -- считаться съ нимъ. И если вы настолько уже правоспособны и совершеннолѣтни, что овладѣли рычагомъ машины и сами (сознательно) "дѣлаете исторію",-- вы можете тренировать мое "я", т.-е. давать ему подходящую форму, въ которой оно и сформируется. Можно, конечно, и самому записаться въ портные и, вооружась ножницами, одѣть самому себя въ желанный, продиктованный вкусомъ костюмъ, забывая, что дѣло не въ томъ, чтобы такъ или иначе драпировать свое тѣло, а въ томъ, чтобы имѣть это тѣло (а ужъ костюмъ-то, конечно, сошьется!) -- можно, но затѣи подобнаго рода всегда оканчивались классическимъ "кафтаномъ" Тришки, въ которомъ, на нашихъ глазахъ и съ такимъ настойчивымъ упорствомъ, рядится нашъ во-Христѣ юродствующій графъ Левъ Толстой. Хромалъ на эту же ногу и Писаревъ... Кстати: не приходило ли вамъ въ голову, что какъ много вообще точекъ соприкосновеній у этихъ, казалось бы, совсѣмъ уже различныхъ людей -- а? Оба начали съ франклиновскихъ таблицъ, т.-е. съ охорашиваній; оба они страстны, прямолинейны, однобоки, самоувѣренны; оба -- подъ руку съ истиной, и оба --
... Ищу уздечки -- нѣтъ, уздечки.
Какъ взвился, какъ понесъ меня --
И очутились мы у печки..
... и подо мной
Не конь, а -- старая скамья...