Вотъ факты, вотъ соображенія,-- и ихъ нельзя упускать изъ вида тому, кто вздумалъ бы вызвать изъ гроба эту двухъ-тысячелѣтнюю тѣнь, кто вздумалъ бы рисовать намъ не спину Іуды, а обернуть къ намъ лицо предателя.

Какое, должно быть, оно страдальческое, блѣдное... Раскаленные страстью и отточенные, какъ лезвіе ножа, глаза этого страдальца-мыслителя, минуя всѣхъ (гордо-замкнутый въ себѣ самомъ человѣкъ этотъ рѣдко когда и видѣлъ кого), глаза эти созерцаютъ свое роковое рѣшеніе, свое неразрѣшимое: "быть, или не быть?"...

О, безспорно,-- кричу и настаиваю на этомъ,-- Іуда любилъ Христа, и, очарованный обаяніемъ Его личности (обаяніемъ, которое трудно даже и представить себѣ намъ, людямъ, отошедшимъ на XIX слишкомъ столѣтій отъ "Человѣка Сего", музыкальное Слово Котораго мы и посейчасъ вотъ не можемъ читать и слышать безъ слезъ; но, вѣдь, Слово это, кочуя изъ устъ въ уста, утратило уже всю прелесть и силу подлинника,-- той, сразу покоряющей сердца людей, живой и пламенной рѣчи, которая лилась, когда-то, изъ первыхъ устъ),-- очарованный обаяніемъ этой личности, Іуда, носитель національной идеи Израиля, пропитанный мудростью "міра сего", въ концѣ-концовъ, неминуемо дѣлается отрицателемъ Слова Учителя. И вотъ раздираемый двумя противоположными чувствами,-- любовью къ Учителю и ненавистью къ Слову Его (и все это на фонѣ фанатизированной и прямо восточной страстности),-- Іуда задумываетъ и мучительно вынашиваетъ свой мрачный подвигъ служенія міру... Готовый ежеминутно пойти и предать и въ то же время готовый ежеминутно припасть и къ ногамъ Учителя, Іуда не знаетъ что дѣлать?.. И вотъ роковой случай съ "сосудомъ мура",-- случай, дающій поводъ Христу сказать свою жесткую фразу о "нищихъ",-- случай этотъ въ первый разъ рисуетъ Христа въ несимпатичномъ для глазъ Іуды свѣтѣ, и онъ (объ этомъ свидѣтельствуютъ Матѳей и Маркъ) тутъ же, не сходя съ мѣста, рѣшаетъ и дѣлаетъ свой роковой шагъ, словно торопясь и пользуясь этимъ минутнымъ чувствомъ озлобленія и негодованія, которое вошло въ него съ фразой Христа и вдругъ накренило чашу вѣсовъ -- и тяжесть рѣшенія "пойти и предать",-- тяжесть эта была взвѣшана...

Іуда словно боялся, что упусти онъ этотъ моментъ, и потомъ онъ опять и опять, не въ силахъ будетъ рѣшиться, захваченный снова извѣстнымъ ему обаяніемъ рѣчи Учителя... Онъ, можетъ быть, не разъ и не два готовъ былъ пойти и предать; но сила любви къ "Человѣку Сему", но чары Слова Его накладывали всякій разъ на душу Іуды оковы, и онъ былъ не въ силахъ порвать ихъ... И вотъ, рѣшаясь сейчасъ, онъ спѣшитъ и не откладываетъ дѣла: онъ жжетъ корабли...

И вотъ начинается эта ужасная пытка мрачнаго, какъ ночь, подвига... Да, надо было надѣть на себя подлую личину предателя, надо было итти и торговаться за цѣну... Какъ! неужели же только за "тридцать сребренниковъ?" Наивные люди способны повѣрить и въ это. Дѣло было не въ платѣ, конечно, и мотивы предательства симулированы были настолько умно и похоже на правду, что Іудѣ сумѣли повѣрить и тѣ (далеко не наивные люди!), кто въ немъ нуждался; и только потомъ, когда уже перестали нуждаться (онъ былъ ужъ использованъ) и желали порвать съ нимъ, третировали его, какъ человѣка грошовой подачки... Но, это было потомъ. Вѣдь, тѣмъ, кто бралъ Іуду въ свидѣтели, имъ были нужны краснорѣчивые и рѣзко-обличающіе факты противъ Христа, имъ нуженъ былъ умный и ловкій предатель и проходимца, способнаго продаться за "тридцать сребренниковъ" они бы и просто не взяли. Не такъ-то легко было взять имъ Того, Слово Котораго дошло уже до народа...

Іоаннъ намъ свидѣтельствуетъ:

...произошла о Немъ распря въ народѣ. Нѣкоторые изъ нихъ хотѣли схватить Его; но никто не наложилъ на Него рукъ. Итакъ, служители возвратились къ первосвященникамъ и фарисеямъ, и сіи сказали имъ: "Для чего вы не привели Его?" Служители отвѣчали: "Никогда человѣкъ не говорилъ такъ, какъ Этотъ Человѣкъ". Фарисеи сказали имъ: "Неужели и вы прельстились? Увѣровалъ ли въ Него кто изъ начальниковъ или изъ фарисеевъ? Но этотъ народъ, невѣжда въ законѣ, проклятъ онъ"... (Глава 7, 43--49.)

Но и не одинъ только народъ -- "невѣжда въ законѣ",-- нѣтъ, тотъ же Іоаннъ свидѣтельствуетъ такъ же и то, что "и изъ начальниковъ многіе увѣровали въ Него; но ради фарисеевъ не исповѣдовали, чтобы не быть отлученными отъ церкви"... (Глава 12, 42.). Словомъ, пропаганда ученія охватывала Іудею все больше и больше,-- и надо было на что-нибудь рѣшаться тому, кто гасилъ это пламя. Надо было, какъ-никакъ, а подорвать довѣріе массъ; надо было изобличить Іисуса во лжи и неправдѣ, въ фальсификаціи Его чудесъ, въ коварствѣ Его замысловъ. И кто же могъ быть лучшимъ свидѣтелемъ въ этомъ, какъ не одинъ изъ тѣхъ, кто съ Нимъ, а тѣмъ паче -- "одинъ изъ двѣнадцати"...

И вотъ радость ихъ совершается: именно этотъ, никѣмъ нежданный "одинъ изъ двѣнадцати", самъ, какъ на ловца бѣжитъ звѣрь, идетъ къ нимъ и предлагаетъ услуги...

Будь я художникъ, я нарисовалъ бы эту картину. Они -- довольные, радостные и втайнѣ презирающіе этого "одного изъ двѣнадцати"... Онъ -- мученикъ страшнаго подвига, съ худымъ блѣднымъ, безкровнымъ лицомъ, съ котораго свѣтятся угли сверкающихъ глазъ, горящихъ страданіемъ, но въ то же время и страхомъ -- что, вотъ-вотъ, его вдругъ поймутъ и не повѣрятъ ему; что, вотъ-вотъ, и онъ самъ не выдержитъ -- и маска предателя сразу спадетъ, и выйдетъ постыдная, гадкая сцена... Но, нѣтъ! тѣ тоже охвачены страстью, и не ихъ глазамъ ослѣпленныіхъ фанатиковъ разобраться въ искусномъ гримѣ Іуды...