Смеркалось. И все еще:
Мятель шумитъ и снѣгъ валитъ...
Въ домѣ тихо. Напротивъ меня, въ столовой (мнѣ это видно въ раскрытыя двери), горитъ лампадка; и нѣжно-розовый свѣтъ ея таетъ въ еще несгустившемся сумракѣ комнаты и, искрясь, ложится на золотую массивную ризу Спасителя, въ открытой книгѣ Котораго (Онъ держитъ въ рукахъ эту книгу) написано: "Придите ко Мнѣ всѣ труждающіе и обремененные, и Азъ упокою вы". А вверху потолка (отсюда мнѣ видно и это) неустойчиво, трепетно, движется кружокъ свѣта... Онъ вылился вверхъ изъ раструба лампадки; онъ не красилъ себя ея розоватымъ стекломъ; и вотъ все старается, словно раздвинуть и отпихнуть отъ себя эту настойчиво и со всѣхъ сторонъ его обступившую ложь...
А за стѣнами дома (я слышу это):
Мятель шумитъ и снѣгъ валитъ...
Но что мнѣ въ томъ? Розоватое стекло моей памяти (милая лгунья!) раскрыло альбомъ моихъ милыхъ картинъ -- и я жадно листалъ уже эти страницы...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
...Лѣтній вечеръ. Заря догораетъ. И вотъ кто-то поетъ (тамъ,-- за садомъ, тамъ,-- гдѣ блѣднѣетъ и гаснетъ заря). И эта тягучая, длинная пѣсня дрожью вливается въ грудь къ вамъ и тоскою, и болью сжимаетъ вамъ сердце... Эта пѣсня -- рыдающій стонъ объ утраченномъ счастьѣ, которое было когда-то, горѣло пожаромъ въ груди, а потомъ поблѣднѣло, погасло, какъ блѣднѣетъ и гаснетъ это вечернее небо...
Когда это было? Не помню,-- давно...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .