-- Скажите: вы -- какъ -- непремѣнно рѣшили уѣхать?
-- Непремѣнно.
-- А зачѣмъ?
-- Какъ вамъ сказать... Лучше такъ будетъ. Мнѣ надо побыть одному. И долго: годъ, два; можетъ быть, даже и больше. Я начинаю испытывать странную отчужденность къ людямъ. Когда я говорю съ кѣмъ, меня мало-по-малу охватываетъ такое непреодолимое отвращеніе къ моему собесѣднику и къ тому, о чемъ говоримъ мы (вѣдь, мы же лжемъ оба!), что я едва могу сдержать себя, и напряженно слѣжу за своимъ лицомъ, стараясь придать ему соотвѣтственное выраженіе -- вниманія, интереса, смѣха... Ну, вотъ -- какъ на сценѣ. И когда эта бесѣда затягивается (иногда это -- пытка цѣлаго дня...), и занавѣсъ, наконецъ, падаетъ, т.-е. я остаюсь однимъ,-- я, мало того, что разбитъ, это бы еще ничего,-- но, я начинаю испытывать нѣчто совсѣмъ необычное -- странную и очень мучительную усталость лица (актерамъ это, вѣроятно, знакомо): это -- когда лицо деревенѣетъ и словно не ваше, чужое... Это -- мучительно. И, что особенно дурно, усталость эта не скоро проходитъ. А такъ -- ляжешь въ подушку лицомъ, охватишь его, чтобъ только не слышать этой тупой, ноющей боли и лежишь... Лучше всего, конечно, уснуть. Но, вѣдь, "къ несчастью, не всякому спится"...
-- И давно это такъ?
-- О, да. И сперва меня пугало это мое состояніе: я опасался, что я не совсѣмъ здоровъ... А потомъ я и привыкъ; да и... не въ этомъ совсѣмъ, не въ здоровьѣ здѣсь дѣло...
-- Я тоже, значитъ, стѣсняю васъ?-- насторожилась моя собесѣдница.
-- Нѣтъ; вы не стѣсняете. Вы -- другъ мнѣ.
-- Что?-- усмѣхнулась она:-- женщины и вообще, поди, не стѣсняютъ?
-- Меньше...