Цѣлую зиму мы съ Сашей катались на рѣзвой, бѣшеной, прекрасно съѣзжанной тройкѣ; а потомъ, когда снѣгъ сталъ глубокъ и пристяжныя тѣснились и вязли въ снѣгу,-- въ одну лошадь, на крохотныхъ санкахъ..
И какъ хороши эти безконечные "проселки" зимой! Ползетъ, ползетъ ихъ капризно изогнутая лента впередъ -- и конца ей нѣтъ... Въ сторонѣ тянется лѣсъ; вверху -- холодное зимнее небо; равнина волнуется мертвою, окаменѣлою въ своей неподвижности зыбью всколыхнутаго бурями снѣга и брызжетъ алмазами дрожащихъ, переливающихся искръ... Морозно,
Но, одервянѣлое отъ стужи лицо не ощущаетъ ужъ холода. И быстро-быстро, какъ птица, несется рѣзвая лошадь...
А то -- заѣдемъ, бывало, мы съ Сашей, по узкой тропинкѣ, въ глубь лѣса; я задержу лошадь,-- и, Боже мой, что за волшебная тишина окружитъ вдругъ насъ! Покрытыя инеемъ деревья стоятъ въ своемъ пышномъ уборѣ зимы, и неподвижны, и мертвы они въ своемъ величавомъ покоѣ. Вверху -- голубые просвѣты далекаго неба; внизу -- золотистыя полосы свѣта, синеватыя тѣни стволовъ; и --
Чѣмъ дальше -- деревья все выше и выше,
А тѣни длиннѣй и длиннѣй...
Неподвижны и мы. Лоснящійся крупъ лошади слабо дымится; красивая, сухая голова ея, съ выпуклыми черными глазами, нетерпѣливо косится назадъ. И жаль тронуться съ мѣста,-- и все бы стоялъ да стоялъ здѣсь и слушалъ бы эту тишину, дышалъ и упивался бы ею...
И съ какой тревогой неразгаданной тайны этого погруженнаго въ тишину бора-храма, куполомъ котораго было само небо,-- съ какой тревогой засматривали въ меня глаза моей спутницы... "О, милая!-- думалось мнѣ;-- какъ хороша ты здѣсь, въ этомъ холодномъ и мертвомъ лѣсу, тревожная, юная, любящая"...
-----
Въ началѣ зимы, когда еще снѣгъ не былъ глубокъ, я вдругъ увлекся охотой на зайцевъ... и, утомясь ходить пѣшкомъ, сталъ выѣзжать на саняхъ -- въ "розвальняхъ" запряженныхъ парой въ дышло. Мнѣ, нарочно для этого, съѣздили пару небольшихъ, грудастыхъ лошадокъ съ рабочей конюшни и я по цѣлымъ днямъ пропадалъ съ ружьемъ въ полѣ.