-- Кто это?-- спросилъ я приказчика.
-- Николае Клепиковъ. Зовутъ его больше Мелентичъ. Не помните?
-- Нѣтъ.
-- Пропащіе, можно сказать, человѣкъ. Пьяница. Какъ живъ еще? Негдѣ вотъ взять -- онъ и работаетъ до перваго гривенника. А тамъ -- и опять въ кабакъ... У насъ онъ поденно (присталъ -- проситъ...): рвы подъ фундаменты рылъ вонъ... А теперь щепу собираетъ. Такъ -- абы что! Зря пропалъ человѣкъ. Конечно, слабость... А поговорить съ нимъ -- куда! Смышленые. Первые у насъ балагуръ. И злое: гладить гладь, да по шерсткѣ.
Босякъ въ это время тащилъ куда-то бревно и, шутливо ругаясь съ кѣмъ-то изъ плотниковъ цинично выплевывалъ грязную, манерно-рифмованную ругань... Лохмотья его портовъ волочились за нимъ грязное ветошью поземи; а рукава рваной куртки-хламиды развѣвались, какъ крылья... Босыя ноги его были ужасны!..
Проѣзжая мимо него, я заглянулъ въ это багрово-синее лицо старца-циника и содрогнулся... Заплывшіе, черные глазки его, встрѣтясь со мной, лукаво вдругъ сузились. Аффектированно сорвавъ свою рваную шапку, онъ обнажилъ цинично-грязную лысину, поклонился и "сдѣлалъ колѣнце"...
Ему аплодировалъ хохотъ артели...
LIII.
Я не скоро уснулъ въ эту ночь.
Нервы мои были напряжены, и во мнѣ мало-по-малу (я это чувствовалъ) росло и поднималось то особенное настроеніе отвращенія и даже страха жизни, которое всегда таится во мнѣ, не обнаруживается иногда по цѣлымъ мѣсяцамъ, а потомъ вдругъ и опять, какъ разбуженная змѣя, шипя, поднимаетъ свою плоскую, сѣрую голову... Во снѣ, по ночамъ, настроеніе это чаще всего разрѣшается у меня кошмарами. И кошмары эти бываютъ иногда настолько ужасны и такъ потрясаютъ меня, что, право, я начинаю думать, что тѣ, кто, ложась въ постель совершенно здоровыми, неожиданно вдругъ умираютъ отъ разрыва сердца,-- они, можетъ быть, просто-напросто не выдерживаютъ давленія ужаса своихъ кошмаровъ. А въ душѣ современнаго человѣка, къ слову сказать, поистинѣ "живутъ мучительные сны"...