Милый Сагинъ! какое онъ мнѣ наслажденіе далъ этой присылкой...
Особенно хороши были спальныя туфли изъ синяго бархата, опушенныя темнымъ мѣхомъ. Въ нихъ сухощавая, тонкая щиколка стройной, икристой ноги казалась изящнѣй и тоньше и, утопая въ опушкѣ красиваго мѣха, становилась похожей на стебель, а ножка -- на синій цвѣтокъ. Я сказалъ это Сашѣ. Она, какъ и всегда, ничего не отвѣтила и только слегка усмѣхнулась лукаво... И въ наказаніе за эту усмѣшку и это лукавство, а прежде всего -- потому, что соблазнъ былъ великъ и я не хотѣлъ и усталъ съ нимъ бороться, я неожиданно быстро пригнулся вдругъ къ полу и прикоснулся губами къ ножкѣ-цвѣтку... Ножка-цвѣтокъ затрепетала и пугливо скользнула у меня изъ-подъ губъ... И я ужъ не помню, въ чемъ меня упрекали эти нѣжныя, розовыя губки дѣвушки, я ихъ не слушалъ: я въ это время сдѣлалъ другое открытіе -- о, что губки эти очень похожи на лепестки розъ, и я смотрѣлъ на эти дрожащія и о чемъ-то мнѣ шепчущія розы, смотрѣлъ на это переконфуженное, милое личико, на эти счастливые, застланные слезами глаза (все это было очень красиво!),-- смотрѣлъ и не могъ насмотрѣться...
LII.
Еще зимой какъ-то, придравшись къ мысли приказчика -- построить въ лѣсу хуторъ для большаго удобства обработки нашихъ дальнихъ "запольныхъ" полей, я тогда же еще (постройка -- это моя страсть) сдѣлалъ наскоро смѣты, организовалъ доставку и заготовку строительныхъ матеріаловъ, распорядился о наймѣ плотниковъ; и сейчасъ, какъ только стала весна въ лѣсу, у насъ запѣлъ топоръ...
Молчаливый и задумчивый лѣсъ оживился.
На тѣсной, ровной полянкѣ (тамъ, гдѣ была разбита усадьба подъ хуторъ) рубились заразъ нѣсколько срубовъ. Тутъ же, сбоку, копошились и каменщики, бутя кирпичемъ прорытые рвы подъ фундаменты. Въ лѣсу, въ отведенномъ участкѣ на срубъ, сновали уже покупатели (крестьяне больше...); и между деревьями, здѣсь и тамъ, виднѣлись запряженныя въ длинныя дроги ихъ противно и жалко-худыя, сморенныя за зиму, клячи. Особенно бросался въ глаза своее худобое одинъ низкорослые, бѣлый старикъ меринъ, которые, сквозь челку густыхъ, неопрятныхъ волосъ, недружелюбно и зло оглянулъ насъ -- меня и мою сытую, статную, красиво подсѣдланную лошадь. Я потянулся къ нему -- приласкать его; но демократъ-конь отсѣлъ вдругъ назадъ и сдѣлалъ гримасу -- оскалилъ старые, желтые зубы...
Что-то кольнуло меня...
Смѣшно это -- да? Но отъ себя не уйдешь: впечатлѣніе это вздорное и быстро мелькнувшее картинки темною тѣнью легло на мое настроеніе. И я недовѣрчиво всматривался и въ лица людей, боясь словно и въ нихъ встрѣтить тѣ же чувства злобы ко мнѣ и отчужденности. И мнѣ даже казалось, что все это есть, и что только условныя формы привычки и такта маскируютъ то и другое. Я замкнулся въ себя и поторопился уѣхать изъ лѣса,-- на этотъ разъ такъ-таки и не познакомившись съ артелью плотниковъ.
...Послѣ, успѣю!-- рѣшилъ я и повернулъ домой лошадь.
И все же одна приземистая, сутулая фигура сѣдобородаго старца въ живописныхъ лохмотьяхъ (во всемъ мрачномъ паѳосѣ пластичное нищеты босяка), невольно, какъ нѣчто здѣсь, въ деревнѣ, совсѣмъ неожиданное, приковало мое вниманіе.