Давно, лѣтъ десять-пятнадцать, какъ не былъ я въ церкви. Я осмотрѣлся. Все было такими, какимъ было и раньше. Единственно, что я замѣтилъ здѣсь новаго, такъ это то, что Евангеліе на этотъ разъ читали не изъ aлтаpя, какъ это бывало у насъ раньше, а посреди церкви. Для меня это было очень удобно: это давало возможности опершись на парапетъ клиpоса, не урывками (какъ это можно бывало дѣлать раньше, а не отрываясь обозрѣвать всю церковь, т.-е. молящихся, точи -- присутствующихъ, такъ какъ въ церквахъ у насъ рѣдко кто молится. Русскій крестьянинъ въ вопросахъ религіи человѣкъ индиферентный. Необъятное, прямо засасывающее въ себя пространство, въ которомъ затерялся русскій человѣкъ, и -- борясь съ которыми, онъ инстинктивно выносилъ и воспиталъ въ себѣ ту непреодолимую, вѣчно грызущую его потребность передвиженія съ мѣста на мѣсто (что, къ слову сказать ошибочно и создало ему репутацію богомольца-странника),-- пространство это исключало всякую возможность "убаюкать его колокольнымъ звономъ", какъ гдѣ-то остроумно выразился Гей:не. Звонъ этотъ безсильно тонулъ въ безбрежной русской равнинѣ... Вообще, въ душѣ славянина нѣтъ складки мистика. Даже сектантство наше и то, за -- рѣдкими исключеніями, не чисто мистическая спекуляція въ потустороннюю область неба, а наоборотъ -- чисто соціальная попытка, сквозь призму директивъ неба, устроить болѣе сносное существованіе здѣсь -- на землѣ. И именно въ этомъ-то европеизмѣ русскаго человѣка и таятся колоссальныя возможности его грядущаго "завтра"... А пока -- онъ, какъ богатырь, сиднемъ сидитъ и дремлетъ...
...Да,-- усмѣхнулся я, оглянувшись кругомъ:-- поистинѣ дремлетъ...
И правда: большая половина слушателей "Слова Божьяго" давно уже, видимо, клевала носомъ... Ярко горящія свѣчи въ рукахъ каждаго изъ нихъ предательски освѣщали истинное положеніе дѣла. Иногда, та или иная фигура испуганно вздрагивала и -- просыпалась, встряхивала волосами, недовѣрчиво осматривалась; но, видя, что сонъ -- удѣлъ и достояніе всѣхъ, успокаивалась и опять, мало-по-малу, убаюкивалась монотоннымъ чтеніемъ Евангелія...
Голосъ нашего "батюшки" (и это было совсѣмъ неожиданно, судя-по его грубой внѣшостти) былъ рѣдко-хорошъ -- чистый грудной теноръ, съ бархатистыми баритонными нотами и удивительно сочнымъ, пріятнымъ тембромъ. Читалъ онъ прекрасно. Но -- быстро и скороговоркой, выпѣвая послѣднее слово привычно и однообразно скандируемой фразы. И все это -- на полузнакомомъ языкѣ... Въ результатѣ же получалось то, что даже и до внимательнаго слушателя добѣгали однѣ отдѣльныя фразы, слова, но и только... Я, напримѣръ, хорошо знаю Евангеліе, и все же -- я не всегда понималъ, гдѣ и о чемъ онъ читаетъ...
Я начиналъ уставать -- и покосился на Сашу...
-- Скоро, скоро...-- успокоительно шепнула она.-- Это уже десятое Евангеліе...
Я съ нетерпѣніемъ ожидалъ конца службы. Мрачная обстановка церкви: эта убогая, грубая живопись; промозглый, спертый, пропитанный копотью свѣчей воздухъ; сырость и плѣсень ея текучихъ стѣнъ; и -- особенно-таинственный мракъ ея купола,-- все это гнело и давило меня...
И я радъ былъ, когда все это кончилось, и толпа колыхнулась къ выходу...
Я увлекъ съ собой Сашу на колокольню -- посмотрѣть на эффектъ нашей деревенской иллюминаціи.
И это было, дѣйствительно, чудное зрѣлище...