Въ бѣломъ кисейномъ платьѣ, опоясанная широкой сиреневой лентой, съ вѣткой сирени у пояса, въ сиреневыхъ туфелькахъ и свѣтло-сиреневыхъ шелковыхъ тонкихъ чулкахъ, Саша и сама вся казалась сорванной вѣткой сирени...
-- А! Фея Сирени... Идемте. И курьезно: мнѣ придется сидѣть не "подъ душистою вѣткой сирени", а -- рядомъ съ этой "душистой вѣткой сирени"...
На качеляхъ и, правда, отъ сильнаго ощущенія высоты, невольно захватывало дыханье... Взлетая вверхъ, люлька, какъ-разъ надъ самымъ валомъ, отбрасывалась сильно назадъ и какъ бы роняла свой грузъ...
И потомъ -- сразу -- мягкое паденіе внизъ... Я, радуясь предлогу, сильно обнялъ Сашу за талію и, прижимая къ себѣ волнующуюся отъ страха дѣвушку, испытывалъ до боли острое наслажденіе -- и этой близости, и этой высоты, и этой картинности, то опускаемаго, то поднимаемаго неба, земли, зеркальнаго плеса рѣки и рокочущаго напѣва хороводной пѣсни, которая вязала все это въ одну нераздѣльную, живущую одной, общей жизнью, картину...
LX.
Послѣ Святой, плотничья артель снова стала на работу -- и въ лѣсу опять мелодично "запѣлъ топоръ"... Я люблю постройку до страсти -- и каждый день, уѣзжая утромъ верхомъ въ лѣсъ, къ вечеру только, усталый, голодный, возвращался домой.
Мои отношенія съ артелью плотниковъ давно уже опредѣлились и стали чисто дѣловыми и до нѣкоторой степени даже пріятельскими. Они перестали "присматриваться"; я пересталъ ихъ дичиться. Словомъ: ледъ былъ уже сломанъ... Ихъ, прежде всего, поражала моя, совершенно для нихъ неожиданная, освѣдомленность въ дѣлѣ постройку мои чертежи и, особенно, моя способность, съ помощью карандаша и клочка бумаги, а то и просто, заглянувъ только въ свою записную книжку, дать точный и скорый отвѣтъ о длинѣ стропила, легеля, "бабки" и т. д. Сдѣланные же мною чертежи фасадовъ построекъ въ краскахъ приводили ихъ прямо въ восторгъ. Все это импонировало. И все это, между прочимъ, и было исходной точкой въ зарисовкѣ характера ихъ отношеній ко мнѣ. А тутъ еще инцидентъ съ ихъ рядчикомъ... Случай этотъ сразу насъ сблизилъ. Рядчикъ ихъ смышленый и очень лукавый мужикъ, но незавидный какъ мастеръ, являлся просто "предпринимателемъ", т.-е. совершенно ненужнымъ посредникомъ, вся миссія котораго сводилась только къ тому, что бы мнѣ, заказчику, дать уторопленную, а стало-быть и посредственную работу, а имъ -- урѣзанную заработную плату, оставляя "лишекъ" съ каждаго "топора" въ свою пользу; къ тому же еще -- неаккуратно платя имъ и дурно кормя ихъ. Рядчикъ этотъ эксплоатировалъ насъ "на два фронта". И я сразу рѣшилъ съ нимъ разстаться, оставивъ артель за собой и войдя въ соглашеніе съ каждымъ изъ плотниковъ. Это сразу устранило всѣ ненужныя "тренія" въ сферѣ нашихъ обоюдныхъ отношеній другъ къ другу. Требуя лучшей работы, я уже не наталкивался на то соображеніе, что это бьетъ по карману кого-то. А съ другой стороны, работая дурно,-- это могли теперь дѣлать, развѣ только изъ лѣности. Словомъ: разставшись съ ненужнымъ посредникомъ, для насъ равно стѣснительнымъ и равно убыточнымъ, мы -- и я, и плотники -- сразу вздохнули свободнѣй...
Работа кипѣла.
Сейчасъ рубили амбары, людскія избы и флигель, въ которомъ помѣщалась контора для приказчика и обособленная комната, съ отдѣльнымъ входомъ, для меня -- на случай пріѣзда. Попутно съ этимъ, врывались столбы для скотныхъ дворовъ и, урывками, вязались стропилы риги. Лучшіе топоры стояли по угламъ амбаровъ и флигеля. И то, и другое рубили изъ толстыхъ восмичетвертовыхъ осинъ, стесывая ихъ съ четырехъ сторонъ ("на двѣ скобки" -- какъ говорили плотники),-- послѣ чего получался чудный строительный матеріалъ -- совершенно правильныя бревна, до двадцати аршинъ въ длину, нѣжно бѣлыя, съ розоватыми и зеленоватыми отливами и тонкимъ ароматомъ срубленнаго и уже "болѣлаго" дерева...
-----