Утро.
Я пробираюсь верхомъ по густо заросшей лѣсной дорожкѣ къ хутору. До меня долетаютъ отрывистые удары топоровъ, на которые торопливо отвѣчаетъ эхо; иногда -- серебристый звонъ скользнувшаго полотномъ по бревну топора; а нѣтъ -- длинный, пѣвучій, на что-то, словно, жалующійся звукъ -- ударъ обуха по торцу дерева: то-о-олкъ... вдругъ поплыветъ по лѣсу и тихо замретъ далеко гдѣ-то въ окраинахъ лѣса...
Осины и березы давно уже одѣлись нѣжной листвой и вкрадчиво шелестятъ своими зелеными гривками. А дубы и липы даже,-- тѣ только еще распускаются: на нихъ, словно, наброшена зеленая, узловатая вуалетка, дающая сквозную, прозрачную тѣнь... Птицы щебечутъ. А вверху, когда выѣзжаешь на открытое мѣсто лѣсной поляны, видно: по синему небу тихо ползутъ бѣлоснѣжныя глыбы облаковъ, лѣниво, снотворно растягиваясь, заходя одно за другое и неуклюже вытягивая косматыя, бѣлыя лапы...
И, притаившись, какъ-то, въ самомъ себѣ, исподтишка, наблюдаешь за всѣмъ этимъ; и кажется, что вотъ-вотъ что-то такое вдругъ, сразу, поймешь и узнаешь (подсмотришь случайно) -- и, разъ навсегда, успокоишься, занявъ свое мѣсто въ этой простой и величавой картинѣ...
Разрозненный стукъ топоровъ становился слышнѣй и слышнѣй, доносились людскіе голоса -- отдѣльные выкрики -- смѣхъ... И скоро, сквозь сѣтку зелени, мелькнули бѣлые срубы...
Привязавъ лошадь въ тѣни, я пошелъ къ плотникамъ.
-- Здравствуйте!
Послышался гулъ привѣтствій...
-- Запоздали маленечко, Валентинъ Миколаичъ!-- упрекнулъ меня плотникъ Игнатъ, молодой, смуглый, вылитый, словно, изъ темной бронзы, парень.-- Штрафишку бы надо было назначить съ васъ... А то, знаете, безъ острастки, вы такъ-то, день за день,-- отлынивать станете. А мы бъ этотъ штрафъ "замочили бъ" сейчасъ. А то, вонъ, "бородка"-то наша, Антипъ, соскучился больно сегодня...
Взрывъ смѣха артели покрылъ слова Игната...