Ступивъ одной ногой на бортъ лодки, она потянулась вверхъ, схватила одну изъ склонившихся низко надъ нами вѣтвей и, упираясь ногами въ бортъ лодки, стала тянуть... Вѣтка гнулась -- и она тянулась все выше, и выше, стараясь схватить ее дальше, не сознавая, что этимъ движеніемъ она неосторожно открываетъ свои чудныя ножки все выше и выше... Сперва обнажились полныя, прекрасно сформированныя икры; потомъ и божественныя колѣни дѣвушки... О, никогда, ни въ живописи, ни на гравюрахъ съ прославленныхъ работъ старыхъ мастеровъ, ни даже въ скульптурныхъ образцахъ божественной Эллады (да, даже и въ нихъ!),-- я не видалъ ничего равнаго по красотѣ и изяществу лѣпки этихъ колѣнъ...
Слезы восторга мѣшали мнѣ видѣть...
Сдѣлавъ какое-то неосторожное движеніе и, нечаянно выпустивъ вѣтку изъ рукъ, Саша потеряла равновѣсіе... вскрикнула, и упала бы, если бы я не вскочилъ и не удержалъ ее во-время... Она всею тяжестью тѣла оперлась на меня, прильнувъ ко мнѣ грудью и, противъ воли, обвивъ мою шею руками.. Мои руки тѣснымъ кольцомъ охватили ея тонкую гибкую и словно безкостную талію...
Я прильнулъ къ ея шеѣ губами...
-- Пустите...-- тихо шепнула мнѣ Саша.
Но развѣ жъ это было возможно! Развѣ, это было въ моей уже власти! О, нѣтъ! Нѣчто большее, чѣмъ воля, разумъ, сознаніе, захватило меня и увлекало все дальше и дальше...
Милая! Она не противилась, нѣтъ,-- она радостно и восторженно отдалась мнѣ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Тихо было. Горлица гдѣ-то вверху ворковала. Осока шелковисто шептала о чемъ-то... Хорошо было. Грудь моя ширилась отъ счастья... А курчавая головка Саши лежала у меня на рукѣ, и я, не торопясь, не волнуясь, свободно (о, все это было теперь ужъ мое, и мое навсегда!), цѣловалъ ея розовое личико, глаза, волосы, шею и дрожащія ручки... И счастливые, любящіе глаза ея, сквозь слезы, радостно, нѣжно и кротко смотрѣли на меня; а розовыя губки улыбались мнѣ, ласково, весело и немножко виновато... Я никогда не видалъ раньше этого выраженія милыхъ и хорошо мнѣ знакомыхъ розовыхъ губокъ. Эта неуловимая черточка была чѣмъ-то новымъ. Она вливала иную, новую красоту въ эти розовыя губки и чѣмъ-то, еще болѣе неуловимымъ, разливалось по всему ея личику...
И не знаю я -- почему это такъ, но я сталъ еще больше, глубже, острѣй любить это красивое, милое и немножко виноватое въ чемъ-то личико женщины...