-- Безусловно. Колоссальнаго труда въ десять, шестнадцать лѣтъ "но, вѣдь, это -- Леонардо такъ... Мнѣ надо немножко побольше!),-- такого порыва я въ свою современную грудь не вмѣщу. Ну, а потратить на эту работу недѣлю, мѣсяцъ, два,-- этотъ подвигъ я охотно уступаю другимъ. Охотниковъ много. И потомъ: легко сказать -- Люциферъ!.. Написать Его, это значитъ написать все...
-- Т.-е., какъ это "все"?
-- А такъ. Сумѣть написать Его -- это значитъ сумѣть и понять Его. А понять этого Великаго Отрицателя, поди, не такъ-то легко... Библейскій миѳъ о Люциферѣ,-- миѳь, вкладывающій протестъ противъ Іеговы въ уста Его любимаго Ангела, т.-е.-- перваго на Небѣ, послѣ Бога,-- онъ курсивомъ подчеркиваетъ мысль о томъ, что протестъ этотъ -- не простая случайность, не просто шальная выходка перваго попавшагося забулдыги-ангела, а нѣчто грандіозное, мощное, органически вытекающее изъ данныхъ соотношеній силъ... Инстинктъ народа-младенца подсказалъ ему, что правда, которую онъ олицетворилъ въ лицѣ Бога -- не полная правда, и что она должна пройти сквозь горнило отрицанія и критики. И, давая намъ драматизмъ столкновенія этихъ двухъ Силъ Неба, миѳъ этотъ бросалъ грядущимъ вѣкамъ и тысячелѣтіямъ краснорѣчивый и геніальный намекъ, который мы, такъ-таки, и не сумѣли понять и дешифрировать. А въ этомъ-то, можетъ быть, и завязанъ былъ узелъ всего. Сумѣвъ понять этотъ геніальный намекъ миѳа, мы заглянули бы въ лицо Бога-Отца, а стало-быть, и въ лицо Бога-Сына... А что мы не смогли сдѣлать и этого, объ этомъ не мнѣ вамъ стать разсказывать: вы это знаете лучше меня,-- о чемъ свидѣтельствуетъ ваше письмо къ Еленѣ Владиміровнѣ Плющикъ, которое я (простите!) читалъ, и не даромъ: оно мнѣ договорило и дорисовало многое...
-- Да?-- удивился я неожиданности его ссылки, а прежде всего, тому, что письмо это могло что-то такое тамъ "дорисовать" ему.-- Я, Сагинъ, смутно помню это письмо. И думаю, что вамъ, сумѣвшему заглянуть въ лицо Люцифера, врядъ ли что надо "дорисовывать" въ указанномъ направленіи... Аотъ -- вашъ Люциферъ, мелькнувшій передо мной, какъ метеоръ,-- да -- онъ, правда это, нашепталъ мнѣ многое...
-- И прежде всего, конечно, то, что я бездарный и жалкій пачкунъ, дерзко ставшій лицомъ къ лицу съ этой, дѣйствительно, колоссальной темой... "О, еслибъ голосъ мой умѣлъ сердца тревожить"!.. Прощайте, Абашевъ. Пора. Поздно...
Мы молча встали и садомъ направились къ флигелю.
Свѣтало. И неувѣренно, устало словно, мерцали звѣзды... Съ террасы флигеля, въ просвѣтѣ, между ракитъ, виденъ былъ пологій скатъ, по которому бурѣло ржаное поле. И прямо надъ нимъ -- слабо алѣла заря. Рѣка начинала дымиться...
-- Скажите...-- началъ тихо Сагинъ:-- съ вами такъ не бываетъ? Иногда, вотъ въ такія минуты покоя (посмотрите: какъ тихо кругомъ), какой-та смутный порывъ... словно крыло пролетѣвшей, невидимой птицы, осторожно коснется вдругъ васъ, и захочется быть счастливымъ и радостнымъ; и опасливо оглянешься кругомъ, словно ищешь кого-то; и никого нѣтъ... Только дрогнетъ въ груди, словно толкнетъ кто... Съ вами такъ не бываетъ? Докторъ сказалъ бы, что это просто дефекты кровообращенія, что-нибудь въ родѣ порока сердца...
-- Очень возможно.
-- Да. Но жаль было бы повѣрить, что это такъ просто... Вы понимаете? Жаль было бы разстаться съ красотой, сложностью и музыкальностью этого переживанія, которое покрывается просто рецептомъ... Вѣдь, для этихъ ученыхъ варваровъ все -- талантъ, геній даже, искусство, поэзія, и всѣ наши аффекты,-- все это та, или иная форма ненормы, отклоненія. заболѣванія... Они все это кроютъ рецептомъ! Помните? Берне еще жаловался, что врачующій его докторъ скоро залѣчитъ его до полнѣйшей бездарности...