Иногда Сагинъ приносилъ показывать намъ свои этюды. И трудно бывало оторваться отъ этихъ бѣглыхъ набросковъ. И невольно поражала эта чудная способность художника сумѣть подойти къ своей темѣ, т.-е.-- сумѣть уловить характерныя особенности ея. И это тѣмъ болѣе бросалось въ глаза, что всѣхъ, кого рисовалъ онъ, мы близко и хорошо знали.
Тимоѳей Ивановичъ стоялъ, небрежно подпершись разставленными пальцами лѣвой руки (въ правой держалъ онъ "сигарку"), и -- понуро смотря въ сторону -- въѣдался во что-то глазами...
И я хорошо зналъ эту позу. Это значило, что Тимоѳей Ивановичъ созерцаетъ. Бывало это съ нимъ. Прикуется онъ иногда взглядомъ къ какой-нибудь вещи -- да такъ и застынетъ, словно очарованный, въ своей неподвижной позѣ...
-- Да!-- проникновенно соображаетъ онъ:-- колесо, скажемъ... Ступка эта, напримѣръ; спицы, ободъ... Придумывалъ же это кто-нибудь! И -- какъ, и -- что.. Одно -- къ одному. Всѣ причиндалы эти... А тамъ: телѣга -- тарантасъ -- фаэтонъ... Чудно!
Такимъ и зарисовалъ его Сагинъ.
-- Тимоѳей Ивановичъ! а, вѣдь, вы здѣсь живой,-- сказалъ я, желая знать его мнѣніе.
-- Да-съ.
-- О, Тимоѳей Ивановичъ!-- воскликнулъ Сагинъ:-- повѣрьте: я истинно скорблю о томъ, что не могу написать на полотнѣ красками это ваше великолѣпное -- "да-съ"...
-----
Не менѣе удачны были и остальные этюды.