VII.
...Какое ласкающее ощущеніе тишины и покоя охватило меня здѣсь, въ этомъ старомъ гнѣздѣ... Здѣсь даже и дышется какъ-то иначе. И какое затишье! Зимой такъ бываетъ. День ясный, морозный; иней; тихо; все замерло словно и окаменѣло въ разъ принятыхъ формахъ; все неподвижно, какъ боги, которые (такъ значится въ ихъ формулярѣ) совершенны, а значитъ и мертвы, такъ какъ жить, это -- мѣняться; а боги не могутъ мѣняться: они не могутъ быть ни хуже, ни лучше, они всегда такіе, какъ есть, т.-е. совершенные. А "совершенство" (вотъ еще ледяное словечко-то!), это вѣчное statu quo, которое, разъ навсегда, замерло въ своихъ, пусть даже и царственныхъ, формахъ. Не даромъ и тѣло боговъ -- мраморъ.
Нѣчто подобное, т.-е. ту же неподвижность и прочность формы, я встрѣтилъ и здѣсь. Природа, люди, ихъ интересы, ихъ вкусы, весь обиходъ ихъ несложной жизни, колоритъ обстановки,-- все это, какъ было, такъ и осталось. Это было тоже нѣчто въ родѣ "застывшей музыки"...
Вонъ, даже цыбаръ колодца тою же горбатой кривой ложится на нее, съ тою же отвѣсно-повисшей веревкой, съ тѣмъ же подвѣшаннымъ грузомъ -- обломкомъ стараго колеса, которое всякій разъ, какъ берутъ воду и накреняютъ шестъ, высоко поднимается въ небо: смотрите, дескать, вотъ и я...-- съ тою даже галкой, которая присѣла, на немъ отдохнуть, и отсюда, съ крыльца, кажется чернымъ пятномъ...
Да: все, какъ было, такъ и осталось.
Наступитъ вечеръ, затихнетъ все, и слышно: смѣется вода на плотинѣ, сбѣгая по шлюзу; телѣга гдѣ-то стучитъ; мелодично позвякиваетъ палица запоздавшей сохи; поетъ кто-то; ворота скрипятъ на деревнѣ... А за деревьями сада медленно гаснетъ румянецъ заката. И грустно видѣть это послѣднее "прости" солнца. Вѣдь, это -- символъ конца, смерти...
Незамѣтно сгустится и словно задумается синяя ночь, влажная, тихая, и задрожитъ воздухъ отъ пѣнія кузнечиковъ... Далеко гдѣ-то лаютъ собаки -- о, это цѣлая музыка! Жукъ пролетитъ мимо и важно прожужжитъ о чемъ-то гнусавымъ баскомъ. А вверху -- золотистыя нити аэролитовъ снуютъ серебристое кружево звѣздъ, отъ вспышекъ которыхъ дрожитъ и сотрясается небо...
Иногда влажное дыханіе ночи коснется лица, рукъ, тронетъ волосы -- и содрогнешься весь отъ нѣги этой неожиданной ласки, въ которой есть что-то знойное... И кажется: не ночь, не водопадъ, не пѣніе кузнечиковъ, не трепетъ звѣздъ. не вѣтеръ, а смуглая, черноволосая красавица тихонько смѣется и ищетъ объятій, язвя поцѣлуями...
Иногда я сижу до утра и, шагъ-за-шагомъ, слѣжу за тѣмъ, какъ, мало-по-малу, блѣднѣетъ и выцвѣтаетъ синева ночи; какъ она становится сперва сѣроватой, потомъ голубой, розовато-лиловой, радужной, и, наконецъ, золотистой. Я вижу первый пурпуръ разсвѣта. Я дышу предразсвѣтнымъ вѣтромъ, этимъ вѣстникомъ свѣта, который словно сметаетъ послѣднія тѣни ночи. Я любуюсь сѣдымъ дымомъ рѣки, въ волнахъ котораго тонетъ темная зелень прибрежныхъ ракитъ, и только макушки ихъ, иззубренной бахромой, остріями вверхъ, выступаютъ изъ этой рыхлой, тягучей ваты скопившейся за ночь сырости, гривастыя змѣйки которой ползутъ по землѣ и опадаютъ росой... И я вижу потомъ, какъ эта жемчужная розсыпь капель такъ и вспыхнетъ вся и заискрится, какъ груда брилліантовъ, подъ золотомъ свѣта всходящаго солнца...
Я иду спать.