На рыцаря радостно смотритъ она.
-- Четвертая -- пляшетъ; пятая и шестая -- цѣлуютъ его... А тотъ дѣлаетъ видъ, что онъ ничего невидитъ, не слышитъ, что спитъ онъ и думаетъ:
"Русалки прелестны; пускай же онѣ
Ласкаютъ, цѣлуютъ меня при лунѣ"...
-- Не правда ли, чудная вещь?
-- Да. Какъ и все, у Гейне.
-- И, слушайте, Абашевъ. Рыцаря я написалъ бы съ васъ. Право. Въ этой рубахѣ и въ этихъ сапогахъ, вы мнѣ тогда еще, когда я только-что пріѣхалъ къ вамъ, показались такимъ рослымъ, плечистымъ и гибкимъ. И вы будете очень эффектны въ бронѣ и шеломѣ,-- въ этомъ чудномъ костюмѣ изъ стали. А русалокъ... Я нарисовалъ бы ихъ... И, знаете, съ кого? Я взялъ бы Александру Гавриловну Костычеву, Зинаиду Аркадьевну и милую, славную Плющикъ. Три остальныя не важны: онѣ и просто могутъ дать тылъ. И, знаете, Абашевъ, я чувствую, что у меня это бы вышло. Да, я писалъ бы со всею, доступною мнѣ, страстностью. И какія бы это были русалки! Онѣ бы свели съ ума всякаго... О, это надо непремѣнно устроить! Вы мнѣ поможете, да?-- сверкнулъ онъ глазами, порывистый, блѣдный, съ нервно-подергивающимся ртомъ...
-- Но, слушайте, Сагинъ, развѣ жъ дѣло за мной? Разъ вы находите, что я не испорчу вамъ вашей картины, пожалуйста,-- пишите съ меня. Но -- русалки? Сашу-то я еще могу упросить; но -- тѣ?...
-- Но, отчего бы и нѣтъ? Вѣдь, всѣ они "въ широкихъ одеждахъ"... О, нѣтъ! Я упрошу ихъ. Я вымолю у нихъ на колѣняхъ... А пока -- я сдѣлаю эскизы съ вашей великолѣпной и несравненной Александры Гавриловны... Она, вѣдь, согласится, надѣюсь?
-- Вѣроятно. Я упрошу ее.