-- Пожалуйста, дорогой мой!
Это было послѣ обѣда. Мы сидѣли въ саду, въ густой тѣни липъ, которыя зацвѣли уже, и тонкій ароматъ ихъ разлитъ былъ въ воздухѣ. Пчелы жужжали надъ липами...
Жемчужныя глыбы облаковъ, тихо-тихо, ползли въ небѣ...
Сагинъ откинулся на спинку лавочки, закрылъ глаза и задумался.
-- Да. Чудная картина...-- тихо сказалъ онъ.-- Пустынный берегъ моря. Оно отдѣляетъ всю эту эффектную группу отъ зрителя, и, огибая ее, уходитъ въ глубь картины, постепенно теряясь въ далекой перспективѣ. Невидимая луна серебритъ это море. Оно слабо плещетъ на берегъ, идя косо къ нему грядою своихъ безконечныхъ волнъ и раскатывая въ пѣну концы ихъ, касаясь отмели берега... И потомъ -- эти эффектные блики луннаго свѣта на блѣдныхъ лицахъ этихъ таинственныхъ красавицъ моря; на стали доспѣховъ рыцаря; на алыхъ драпировкахъ русалокъ, стройныя тѣла которыхъ ломаютъ и гнутъ свободный и легкій костюмъ ихъ. И эти короткія, черныя тѣни отъ нихъ на влажномъ пескѣ пустыннаго берега... И эти бѣлые гривки набѣгающихъ волнъ... Счастливый рыцарь! Лукавая усмѣшка кривитъ его губы... Еще бы!
Русалки прелестны; пускай же онѣ
Ласкаютъ, цѣлуютъ меня при лунѣ...
Я слушалъ его, и, мало-по-малу, давящее чувство тоски охватило меня... Сагинъ своей затѣей неожиданно снизилъ вдругъ эти три женскіе фигуры, которыя, одна за другой, заставляли мучительно-сладко дрожать во мнѣ нѣжныя струны сердца... О да! Я мучительно любилъ и люблю этихъ трехъ женщинъ. одна изъ нихъ -- здѣсь, близко; и я въ упоительныхъ объятіяхъ ея глушу тупую, ноющую боль, которая -- я знаю это -- всегда во мнѣ и притаилась только до времени...
А -- гдѣ? Далекія, милыя...
Гдѣ вы теперь? О если бъ вы знали, какъ я безконечно люблю васъ! "какъ часто тоскующая, ноющая мысль моя стонетъ о васъ и зоветъ васъ...