-- Нѣту нѣтъ! Я буду слушать... Не надо.
Я прошелъ по знакомымъ мнѣ комнатамъ и вошелъ въ угловой кабинету самую просторную комнату уютной но тѣсной квартирки. Это былъ любимый уголокъ Зины. Здѣсь стоялъ и рояль.
Заслышавъ шаги, Зина вздрогнула, оглянулась назадъ,-- и,-- какъ это всегда и бывало,-- продолжала играть...
Она игра четырнадцатую сонату Бетховена.
Я занялъ свое обычное мѣсто, возлѣ дивана -- откуда Зина мнѣ рисовалась въ профиль,-- и затихъ, какъ очарованный... Въ окна вливались столпы луннаго свѣта и ярко освѣщали всю комнату. Одна изъ этихъ полосъ ложилась на клавиши и, серебристою дымкой, окутывала гибкую фигуру дѣвушки. Кружевное бѣлое платье Зины сверкало, какъ сотканное изъ серебра... Я вспомнилъ, что и сонату, которую играла Зина, тоже звали почему-то "Лунной Сонатой". Словомъ, я очутился въ фантастическомъ лунномъ царствѣ, сотканномъ изъ серебристаго свѣта и звуковъ.
Кружевная, ажурная мелодія зарождалась, росла и разсыпалась серебристою пылью. Иногда вдругъ мелодія начинала тоскливо роптать и порываться куда-то,-- и бархатистые, воркующіе басы ласково спорили съ ней и убѣждали, и сдерживали; а она,-- все порывалась куда-то уйти, и опять возвращалась, и снова покорно вплеталась въ красивое кружево звуковъ... Въ одномъ мѣстѣ соната, словно, немножко разсердилась, заторопилась, заспорила -- и мнѣ начинало казаться, что стая бѣлыхъ голубей влетѣла откуда-то въ комнату и затрепетала бѣлыми крыльями надъ окутанной серебристою дымкой играющей дѣвушкой... И снова все успокоилось. И снова -- луна и соната, Бетховенъ и Зина, вкрадчиво, вдумчиво и беззавѣтно-искренно, вязали, красивое, трепетное, тающее кружево звуковъ...
Зина окончила первую часть сонаты -- и перестала играть.
-- А дальше?-- подождалъ и спросилъ я.
-- Нѣтъ. Дальше мнѣ не по силамъ...
Она помолчала.