Я усмѣхнулся...
...Все -- такъ. Но, гдѣ же они, эти "сильные и смѣлые", эти "умѣющіе жить"? Я хотѣлъ бы ихъ видѣть! Я, какъ Ѳома, хочу осязать ихъ и даже -- увѣровать... Ужъ не тѣ ли это, которые гордо и самоувѣренно щеголяютъ въ шеломахъ Мамбрена, т.-е. попросту, въ мѣдныхъ тазахъ г. цырульника?.. О, да: эти господа не побоятся, конечно, "зрителя" (они даже ищутъ его) -- и, предъ кѣмъ угодно, могутъ снять свой эффектный шеломъ, т.-е. опять-таки, мѣдный разбитый тазъ, величаво и самоувѣренно обнаживъ свой плоскій черепъ идіота. И вотъ, имъ-то, этимъ господамъ, за ихъ доблесть (глупость, положимъ, огромная сила),-- имъ и высшая премія жизни: любовь и счастье обладанія высокими, стройными дѣвушками...
Взрывъ смѣха порвалъ мою мысль...
Фаланги "сильныхъ и смѣлыxъ", обиженно прикрывая тазами свой заостренные черепа, пришпорили своихъ клячъ -- и скрылись изъ вида...
Мысль моя скользнула въ иное русло, и милая сердцу картина, отъ которой вѣяло и грустью, и счастьемъ, неслышно подкралась ко мнѣ и покрыла меня -- и я, какъ когда-то (давно это было!), опять торопливо взбѣгалъ по ступенямъ каменной лѣстницы -- на квартиру студента Костычова, о чемъ говорила и надпись мѣдной доски, прибитой какъ-разъ надъ звонкомъ...
Пyхленькая, голубоглазая служанка выметала площадку лѣтницы и въ полуоткрытую дверь вырывались звуки рояля...
-- Здравствуйте, Гаша!
-- Здравствуйте, Валентинъ Николаевичъ!
-- Зинаида Аркадьевна одна?-- спросилъ я, зная, что Зина любитъ играть, оставшись одной, чтобъ никто не мѣшалъ ей...
-- Да. Федоръ Аркадьевичъ уѣхали... Пожалуйте! Лампу зажечь вамъ? Темно ужъ...