Я спустился шагомъ въ лощину, миновалъ мостикъ и, галопомъ, взобрался на взлобокъ. Задержавъ лошадь, я оглянулся въ сторону усадьбы Костычовыхъ... Она тонула въ десятиверстной дали -- тамъ, въ этой сплошной массѣ зелени, которая, вмѣстѣ съ рѣкой, тянулась и уползала вдоль по лощинѣ, къ далекому, утопающему въ синевѣ горизонту... И тамъ, гдѣ-то (я не могъ отыскать мѣста), таилась роковая усадьба...
...Отъ лѣса (тамъ точка зрѣнія выше),-- оттуда будетъ виднѣй мнѣ...-- рѣшилъ я -- и поднялъ лошадь вскачь...
Наивная, дѣтская потребность -- увидѣть это роковое мѣсто (она,-- Зина,-- тамъ!),-- потребность эта гнала мою лошадь въ карьеръ... Дорога скоро погнулась въ сторону -- въ поле. Я задержалъ лошадь, свернулъ въ рожь, и -- межами, а гдѣ и цѣликомъ по хлѣбамъ -- добрался до нужнаго мѣста. Это былъ самый уединенный уголокъ лѣса, который замыкалъ собой водораздѣлъ огромной равнины, и былъ самой высокой точкой окрестности. Отсюда открывались многоверстныя дали... Усадьба Костычовыхъ лежала внизу, и мнѣ ужъ не нужно было искать ее: она была видна, какъ на ладони. Я ясно видѣлъ крышу и уголъ дома, даже одно окно, стекло котораго сейчасъ лучилось и отливало на солнцѣ, какъ золото...
Я слѣзъ съ лошади, стреножилъ ее и пустилъ бродить по лѣсу. Усѣвшись на кругломъ, заросшемъ мхомъ и лишаями, старинномъ окопѣ лѣса, я приковался глазами къ усадьбѣ и -- задумался...
И предо мною вдругъ встала и мягко скользнула картина (о, очень недавняя!) нашихъ взаимныхъ отношеній съ этой черноволосой и блѣднолицей дѣвушкой... Что-то стихійное, властное и равно насъ вдругъ захватившее, близко-близко, подвело насъ другъ къ другу... А потомъ, сразу, мы стали чужими, далекими... И я долженъ былъ перестать даже ходить къ нимъ -- къ сестрѣ и брату, которые жили вмѣстѣ. Онъ былъ студентъ-медикъ; она училась въ консерваторіи, и, не знаю я, почему это такъ (это случилось, какъ разъ, послѣ разрыва со мной), бросила вдругъ консерваторію и простилась съ карьерой артистки. Зина пѣла. И этотъ чарующій голосъ сирены (какъ пѣла она!), онъ-то, можетъ быть, и былъ первой причиной сближенія... Не знаю, право. Я знаю и помню только одно,-- то, что я сразу почувствовалъ себя совсѣмъ полоненнымъ и очарованнымъ этой черноволосой и блѣднолицей дѣвушкой... Я силился взять себя въ руки... О, да! Я не могъ итти дальше. Я боялся большей близости. Я былъ слишкомъ выбитъ тогда изъ сѣдла. Я судорожно боролся съ тѣмъ, что таилось во мнѣ, и былъ на шагъ, можетъ быть, отъ того, чтобъ покончить съ собой, такъ какъ ни распутать тенетъ, въ которыхъ запутался я, ни заглушить своей боли, ни поладить и помириться со всѣмъ этимъ я не могъ да и не хотѣлъ даже... Я слишкомъ усталъ тогда -- и всѣми силами души тянулся къ выходу... "разъ это такъ -- вязать свою судьбу съ судьбой милой мнѣ дѣвушкъ т.-е. вести ее мечтать и любить на кладбище, и все это -- за счастье обладать ею,-- сдѣлать этого я не могъ всячески. И, кто знаетъ, не поставь она тогда вопроса ребромъ, можетъ быть, все бы сложилось не такъ, а иначе...
Я задумался...
...Но, такъ ли все это? А потомъ -- съ Плющикъ? она ребромъ вопросовъ не ставила: она молчала... "ли я любилъ эту милую дѣвушку меньше? О, нѣтъ! Не оттого это такъ. Но, можетъ быть, пережитая мною драма съ Зиной слишкомъ сильно нагнела мнѣ на грудь и что-то тамъ доломала? Не зи"ю. ^Возможно. Но только у милыхъ ногъ этихъ дѣвушекъ я, такъ-таки, и не рѣшился искать счастья... Да, да: "хотѣлъ отдаться -- и не могъ".
...Отчего это такъ?
Я прилегъ на травѣ запрокинулъ вверхъ голову и, приковавшись глазами къ небу по которому неподвижно залегли перистыя облака этихъ и -- ждалъ отвѣта...
...Отчего это такъ? Оттого?-- злобно вдругъ отозвалось во мнѣ -- оттого, что ты, весь цѣликомъ, сотканъ изъ противорѣчій; оттого, что ты не сумѣлъ войти въ "рамку картины": ты отсталъ ты не живешь а только безсильно грызешь себя... Гдѣ жъ тебѣ, вѣчно шатающемуся изъ стороны въ сторону, не знающемъ что ты завтра скажешь и сдѣлаетъ -- гтѣ тебѣ предъявлять права на жизнь и беззавѣтно отдаться счастью обладанія любимой женщиной! Онѣ -- не для тебя. Онѣ обопрутся на плечи смѣлыхъ И сильныхъ, тѣхъ, кто умѣетъ и смѣетъ жить... А ты... ты -- "герой безвременья"... Ты убѣжалъ отъ этихъ милыхъ твоему сердцу дѣвушекъ, и все потому, что боялся въ нихъ зрителя... Ты не хотѣлъ брать милостыни изъ рукъ любимой женщины, и гордо предпочелъ -- умереть лучше голоднымъ. И если ты не убѣжалъ и отъ Саши, то потому только, что не боялся наивныхъ, незоркихъ глазъ этого ребенка-женщины, въ объятіяхъ которой ты опять-таки не счастья ищешь, а только возможности, такъ или иначе, выманить на "тарелку съ ягодами" гада, который заползъ въ тебя и сосетъ твою грудь... Вонъ оно, что!