И эти звуки, краски, контуры входятъ въ меня, оттискиваются гдѣ-то въ мозгу, и я знаю: пройдетъ годъ, два, десять -- и картина этого знойнаго полудня станетъ одной изъ тѣхъ вѣхъ прошлаго, которыя (курьезно!), чѣмъ дальше отходишь отъ нихъ, тѣмъ ярче и ярче окрашиваются...
Прошлое оно, какъ вино: чѣмъ старѣе оно, тѣмъ лучше и выше цѣнится. И несмотря на то, что его уже нѣтъ (оно прошло, и сохранились одни негативы его, т.-е. воспоминанія), оно все-же нѣчто реальное; оно -- фактъ; оно -- было. Наше "завтра"... Но, гдѣ оно? Его еще нѣтъ, да и будетъ-ли... А настоящее, это -- иллюзія: его просто нѣтъ; оно -- стѣна между нашими было и будетъ, т.-е. та идеальная линія, которая не имѣетъ и не можетъ имѣть измѣренія. Настоящее, это -- кольцо, черезъ которое наше предполагаемое завтра льется въ резервуаръ нашего растаявшаго вчера.
Итакъ: одинъ только короткій кусочекъ времени, ближайшій моментъ будущаго, которое реально въ силу только своей достовѣрности (оно близко и будетъ), и такой же ближайшій моментъ прошлаго, которое живетъ еще въ насъ и какъ бы трепещетъ въ насъ,-- сумма этихъ моментовъ, это и есть арена всѣхъ нашихъ дѣйствій, та наковальня, на которой мы и выковываемъ все, что покрывается фразой: я живу...
Отнимите у человѣка его вчера и его иллюзію завтра, т.-е. сотрите негативы его былыхъ ощущеній, которыя онъ хочетъ помнить; разсѣйте тѣ сѣрыя, тусклыя тѣни, въ которыя онъ хочетъ вѣрить,-- и вы отнимите все. Все творчество мысли -- и вѣру мыслителей, и ихъ идеалы (а это и есть наше завтра ); и память художниковъ, и ихъ формы (а это и есть наше вчера). Извѣстный афоризмъ: "Слова и иллюзіи гибнутъ -- факты остаются",-- это такъ, но наизнанку: факты гибнутъ -- слова и иллюзіи остаются. "Греція была; Греціи нѣтъ больше: она осталась въ словахъ, сказанныхъ ею"..; обмолвился гдѣ-то Карлейль. И... не правда ли?-- какъ хорошо это сказано!...
VIII.
Мнѣ иногда кажется, что съ шумной, пыльной и людной дороги, изрытой колеями, я свернулъ на проселокъ: рожь по бокамъ; тихо; и нѣтъ этой удушливой пыли, этихъ толчковъ; неторныя колеи покрыты мягкимъ коврикомъ травки; а, главное, нѣтъ этой сутолки, этихъ утомительныхъ встрѣчъ; ни души... Я одинъ.
О, я упиваюсь своимъ одиночествомъ...
Сожители мои: старуха няня, Алена Никитична, и воспитанница няни, Саша (да, даже она!), въ счетъ не идутъ. Это тоже -- "застывшая музыка", которая ничуть не стѣсняетъ меня. Мы -- люди съ разныхъ планетъ. Онѣ не видятъ меня. Ихъ незамаранная чистота глазъ -- Шапка-Невидимка, въ которой я и щеголяю здѣсь. И мнѣ легко: мнѣ ихъ не стыдно...
Вотъ ихъ портреты.
Никитична -- бодрая и сильная старуха, несмотря на свои шестьдесятъ слишкомъ лѣтъ, съ однимъ изъ тѣхъ типичныхъ лицъ русской крестьянки, характерная особенность которыхъ -- двойственность ихъ выраженія: добрые (у няни свѣтлые, голубые) глаза, въ которыхъ сквозитъ что-то больное, страдальческое, что-то давно уже въ чемъ-то кого-то простившее; и тутъ же, сбоку, на томъ же самомъ лицѣ -- этотъ строгій, властный, гордо-сомкнутый ротъ... Кого и въ чемъ не прощалъ онъ? Помню: ребенкомъ я всегда немножко боялся этого строгаго рта; меня мирили съ нимъ глаза няни; но только мирили,-- я, такъ-таки, и не привыкъ къ этимъ строгимъ губамъ. Потомъ, когда я изучалъ исторію римлянъ и на гравюрахъ всматривался въ ихъ лица, въ ихъ рты, я вспоминалъ свою няню. Прошлое няни многострадально. Давно когда-то, разбитная, веселая голубоглазая дѣвка Алена увлеклась кѣмъ-то и "согрѣшила"... Ну, дѣло извѣстное,-- узнали, ославили въ людяхъ; тиранили и мучили дома; потомъ, какъ водится, насильно отдали замужъ за вдоваго старика, "на дѣтей"; "въ науку"... И цѣлыхъ двадцать лѣтъ тянулась эта "наука", упреки, нерѣдко побои... Потомъ: повыросли "чужія дѣти", умеръ немилый старикъ мужъ, который все же кормилъ, и -- сороколѣтняя, степенная женщина, съ добрыми глазами и строгимъ ртомъ, одинокая (ей не случилось быть матерью) Алена попала въ барскій домъ нянькой. Ну, и опять --"чужія дѣти", и долгіе годы рабской жизни. Это былъ второй подвигъ, отъ котораго, вѣроятно, еще строже сомкнулись гордыя губы и еще больше кого-то и въ чемъ-то простили глаза... Правда: скоро она привязалась и полюбила этихъ "чужихъ"; оцѣнили и ее; нашлась и родня (какіе-то племянники, которые навертывались къ ней за подачками); на дворнѣ звали ее Алена Никитична; и, наконецъ, послѣднія 10--15 лѣтъ няня жила "на покоѣ", въ довольствѣ; ей даже, случалось, завидывали... Но, вѣдь, все это было итогомъ цѣлой жизни, Богъ вѣсть за что и про-что загубленной...