Въ усадьбѣ Костычовыхъ сверкнулъ огонекъ. Это свѣтилось окно дома. Огонекъ сморгнулъ тѣнь и -- снова проглянулъ. Кто это зазастилъ его?..
И въ груди у меня снова заныло...
Я задержалъ лошадь..
-- Зина!-- неожиданно громко позвалъ я.
Дѣтскія, теплыя слезы застлали глаза мнѣ...
И огонекъ изъ окна ея, словно, откликнулся: онъ ярко вдругъ вспыхнулъ, метнулся лучами... И они добѣжали ко мнѣ и коснулись звѣздъ неба...
LXXXI.
Утромъ, когда я проснулся, первое, что толкнулось мнѣ въ грудь, была мысль: "Зина здѣсь,-- и я скоро, сегодня, увижу ее"... Но, и не одно только это. Было и еще что-то неясное, смутное, волнующее своей недосказанностью... И это что-то было то, что я видѣлъ во снѣ и не могъ сейчасъ вспомнить. И это было мучительно...
Я старался припомнить. Я напряженно всматривался въ то, бездонное, темное, куда, не помня двери, входишь во снѣ, и откуда, такъ же не помня дороги, неожиданно выходишь, проснувшись, и я даже видѣлъ какіе-то смутные обрывки; но они были такъ затемнены и такъ не подходили другъ къ другу, что изъ всѣхъ этихъ разрозненныхъ и безпорядочно спутанныхъ фрагментовъ я ничего собрать не умѣлъ. И все же во мнѣ оставалось смутное воспоминаніе чего-то значительнаго, важнаго и для меня -- сокровеннаго... Но, что -- я, такъ-таки, и не могъ вспомнить, даже и въ общихъ чертахъ. Непріятнымъ же особенно было то, что я зналъ и впередъ, именно -- что я не въ силахъ буду бросить эту мучительную попытку -- отдернуть темное покрывало и заглянуть за него, т.-е вспомнить...
И правда: я пилъ на балконѣ чай, говорилъ съ Сашей и Сагинымъ, смѣялся, шутилъ, и казался даже веселымъ; но, въ то же время, скрытая и напряженная работа памяти, ни для кого незамѣтная, шла, и копалась во мнѣ, словно кротъ...