Костычовъ задержался въ усадьбѣ, такъ какъ Саша привела къ нему цѣлую кучу больныхъ, которые всегда осаждали ее. А мы уѣхали...
LXXXII.
-- Итакъ: опять фантастическая четверня вороныхъ, съ Сатиромъ на козлахъ...-- шутилъ, смѣясь Сагинъ.-- Посмотримъ: куда это онъ завезетъ насъ! Ужъ, не въ вѣка ли романтизма и рыцарства, когда эти почтенные господа, одѣтые кузнецами портными въ свои эффектные стальные костюмы, погружены были въ блаженный и безмятежный -- не знаю ужъ, право, умышленный или неумышленный -- сонъ; а красавицы-русалки "ласкаютъ, цѣлуютъ" ихъ "при лунѣ"...
Я такъ и вздрогнулъ...
Я вспомнилъ свой сонъ. И чтобы опять не забыть его, я внимательно и зорко всмотрѣлся въ него и, какъ бы подчеркнулъ нѣкоторыя подробности въ немъ, въ то время, какъ онъ на экранѣ памяти скользнулъ предо мной, какъ феерія...
Вотъ что мнѣ снилось:
...Я неподвижно лежу на травѣ въ тяжелыхъ доспѣхахъ рыцаря. И глубокъ, и тяжелъ мой сонъ: я -- мертвый. Саша рыдаетъ у меня на груди -- и мнѣ мучительно жаль ее. Зина стоить на колѣнахъ, и я вижу (вижу закрытыми глазами), какъ, часто-часто, дрожатъ ея плечи... Одна только Плющикъ не плачетъ. Она стоитъ и смотритъ съ улыбкой. И я сразу вдругъ понялъ, что это не смерть, что не трупъ я, что это -- доспѣхи рыцаря давятъ мнѣ грудь и приковали меня неподвижно къ землѣ... А Костычовъ все говоритъ и все убѣждаетъ кого-то: "Нѣтъ, нѣтъ! Это нея. Не у меня это... Я дергаю только плечомъ. И Сагинъ не правъ. Это -- у Плющикъ. Это -- у нея тѣсно за спиной: ея крыльямъ. Смотрите, смотрите"... И правда: костюмъ русалки скользнулъ съ нея внизъ... И вотъ, она -- высокая, стройная, въ ослѣпительно-сверкающей ризѣ Ангела, и за спиной у нея -- огромныя, бѣлыя крылья... Она наклоняется близко ко мнѣ, поднимаетъ меня и, обвивъ меня тѣсно руками, уноситъ вдругъ ввысь...,
Сердце мое замираетъ отъ ужаса...
-- Куда мы?
-- Не бойся. Я -- не Ангелъ. Ты самъ это выдумалъ. Я -- женщина.