Утро. Крыльцо монастырской гостиницы, и на немъ -- высокая, стройная дѣвушка, въ нарядномъ малороссійскомъ костюмѣ: въ бѣлой, расшитой шелками рубахѣ и синей клѣтчатой юбкѣ. Коса изогнулась у ней на плечѣ и тяжело спадаетъ внизъ, къ тонкому, гибкому стану. Бѣломраморное личико дѣвушки приподнято вверхъ -- къ небу, и набѣгающій вѣтеръ, которымъ дышетъ это далекое, синее небо, ласкаетъ у ней на лбу и вискахъ завитки темныхъ, милыхъ волосъ и шаловливо заноситъ впередъ концы ея шелковистаго пояса, цвѣтныя, поперечныя полосы котораго рябятъ, мелькаютъ въ глазахъ...
Я не зналъ и не знаю -- кто и откуда она; я и видѣлъ-то ее одну лишь минутку; но, что въ томъ? Образъ ея властно вошелъ въ душу десятилѣтняго, восторженно созерцающаго ее мальчика, и съ тѣхъ поръ я ношу и храню его, словно святыню. Онъ для меня воплощаетъ всю прелесть, всю грацію женщины; все идеальное, чистое и гармоничное въ жизни; все то, что, какъ кладъ, скрыто таится въ душѣ всякаго, и что никогда и никому "замѣнить не могли" "скучныя пѣсни земли"...
И вотъ: она и Саша -- похожи, и похожи такъ, что если бы измѣнить обстановку, я бы былъ убѣжденъ, что она, эта Саша -- галлюцинація... Одно вотъ только: волосы у Саши свѣтлѣй и курчавѣй. И что за чудные волосы! Крутые извивы ихъ пышно облегали ея головку и, слабо волнуясь, вплетались въ массивную, русую косу. Одинъ завитокъ выбивался на нѣжный, красивый лобъ дѣвушки; другой -- ласкался къ щекѣ. И Саша тщетно старалась смирить и разгладить рукой эту мѣшающую ей роскошь волосъ, шаловливо шекочушихъ ея блѣдное личико... Крупное, рослое тѣло Саши было гибко и стройно. Тонкая талія и молодая грудь дѣвушки не знали корсета, и естественную красоту и грацію ихъ не въ силахъ былъ огрубить дурной покрой ея свѣтлаго, скромнаго платьица. Движенія ея были гибки. Отсутствіе корсета придавало имъ что-то змѣиное. Большіе, зеленовато-сѣрыіе глаза ея казались темными, и взглядъ ихъ -- всегда немножко исподтишка, исподлобья -- таилъ въ себѣ что-то лукавое. Но, это было то простое, естественное, т.-е. вполнѣ безыскусственное лукавство пола, которое выступаетъ наружу, помимо сознанія и воли, и которое отъ души прощаешь своему вѣчному врагу и другу -- женщинѣ. Что дѣлать, и шила, говорятъ, въ мѣшкѣ не утаишь, а женскихъ чаръ -- и подавно. Онѣ змѣятся въ движеніяхъ, роняютъ свои электрическія искры изъ-за этихъ скромно потупленныхъ рѣсницъ, лукаво ютятся въ углахъ этой розовой, милой усмѣшки, и -- только поддайтесь -- онѣ незамѣтно запутаютъ васъ въ сѣти этихъ душистыхъ волосъ и обовьютъ, словно змѣи...
"Отцы-пустынники", эти суровые аскеты-отшельники, изможденные "постомъ, молитвой и трудами", сколько они страстныхъ проклятій слали изъ-подъ своихъ, въѣдающихся въ тѣло, власяницъ и веригъ на эти лукавыя женскія чары! Да, даже и они, какъ львы, путались и рвались въ этихъ сѣтяхъ...
Шиллеръ, помнится, гдѣ-то сказалъ, что міромъ правятъ двѣ силы: любовь и голодъ. Картина! Колоссальный корабль, о бортъ котораго бьются и плещутъ сѣдыя волны "временъ", идетъ куда-то впередъ, подъ надзоромъ двухъ кормчихъ: на старый, скрипяшій руль его ложатся -- то крючковатая кисть скелета, который скалитъ прожорливые зубы, то нѣжная, милая ручка женщины, которая ласково улыбается и лукаво посматриваетъ -- такъ, какъ сейчасъ вотъ, смѣется и смотритъ Саша...
Коварный кормчій...
Библейская мудрость свидѣтельствуетъ о томъ, что нѣжная ручка милаго кормчаго толкнула корабль человѣка въ открытое море "познанія добра и зла", прихвативъ, кстати, на бортъ корабля и скелетъ, костлявая лапа котораго съ тѣхъ самыхъ поръ и легла на руль корабля, давно уже простившагося съ мирными водами чуднаго Эдема.
Да, поистинѣ коварный кормчій!...
Мнѣ вспомнилось, что на руль и моего корабля тоже не разъ готова была лечь эта нѣжная ручка, и ложилась уже (мнѣ вспомнилась сцена въ вагонѣ, и эти близко, въ упоръ, разсматривающіе меня глаза моей спутницы...), но мнѣ всякій разъ почему-то казалось, что съ этимъ рулевымъ я заѣду совсѣмъ не туда, не въ Эдемъ, а какъ разъ въ обратную сторону, и я бросалъ свой корабль и уходилъ безъ оглядки, унося съ собой впечатлѣніи милаго, блѣднаго личика. глаза-котораго были такъ грустны и такъ упрекали...