-- Здѣсь, Зинаида Аркадьевна!
Она закрыла руками лицо и -- заплакала...
А мнѣ... мнѣ не было жаль, ее. Безсильное, злобное чувство (не знаю -- къ кому) тисками сдавило мы? горло... Я сѣлъ рядомъ съ свиной -- и тягyчее, скучное время ползло и тянулось какъ вѣчность... "вверху,-- въ этой надоѣдливой, кроткой синевѣ,-- безмятежно и такъ же спокойно тянулись бѣлоснѣжныя громады облаковъ...
Я усмѣхнулся.
...Чего жъ имъ! вѣдь, "счастія не ищутъ и не отъ счастія бѣгутъ"...
-- Простите!-- послышалось сбоку.-- О я такъ виновата предъ вами!..
-- О, нѣтъ, Зинаида Аркадьевна, вы глубоко ошибаетесь: вы ровно ни въ чемъ не виноваты передо мной. "Виноватыхъ" и вообще нѣтъ. Объ этомъ (и очень давно) хорошо разсказывалъ одинъ несчастный, сѣдой старикъ у Шекспира. Его звали Лиромъ. И эту простую мысль давно пора усвоить и всѣмъ. И вы... въ чемъ виноваты вы? Вѣдь, тотъ же ударъ ножомъ въ сердце вы нанесли и себѣ! И что все это такъ именно и будетъ -- это можно было предвидѣть и раньше. Тогда еще,-- когда вы заговорили о "жертвѣ", и занесли ножъ надъ бѣднымъ Исаакомъ (то-есть надъ самой же собой), пытаясь расплатиться мукой позора за грѣхъ чувства... Потомъ, вы отнеслись и шире. Но это былъ не уголъ зрѣнія, а -- паѳосъ настроенія... Это -- какъ у графа Толстого (помните, въ "Войнѣ и Мирѣ"?) -- Ростовъ, охваченный впечатлѣніемъ пѣнія Наташи, говоритъ свое великолѣпное: "можно зарѣзать, украсть -- и быть все-таки счастливымъ!"... Но, вѣдь, это -- до тѣхъ только поръ, пока звучитъ голосъ Наташи... И, слава Богу, конечно! Красть и рѣзать не слѣдуетъ, какъ не слѣдуетъ (примѣняясь къ данному случаю) и вамъ попирать мораль, то-есть -- любить меня. Въ самомъ дѣлѣ: тѣ, своеобразныя и необычныя формы, въ которыя имѣло облечься ваше чувство ко мнѣ,-- онѣ не имѣютъ на себѣ ярлыка "дозволеннаго", и не могли бы получить санкціи того нравственнаго устава, который давно уже проредактированъ "княгиней Марьей Алексѣевной",-- о Чемъ намъ, когда-то, шепнулъ Грибоѣдовъ... О, конечно,-- велѣнія этой чудной книги можно иногда и попрать (человѣкъ слабъ!), особенно -- послѣ хорошо спѣтой вещи (по принципу: "можно зарѣзать, украсть"...). Но, звуки, а съ ними -- и временная окрыленность мысли, уносятся вверхъ -- къ звѣздамъ (къ той же Капеллѣ); а на землѣ, у насъ, остается монументальный трудъ грибоѣдовской законодательницы,-- этой "властительницы думъ", предъ властью и мощью которой пришлось вотъ склониться и намъ съ вами...
-- Но, милый, зачѣмъ эти сарказмы? У меня сердце исходитъ кровью, а ты... Вѣдь, самъ же ты говоришь, что ударъ нанесенъ такъ же и мнѣ! Знаешь, видишь,-- и такъ говоришь со мной жестко! Зачѣмъ это? Ты даже не выслушалъ...
-- Прости, Зина! Я почти невмѣняемъ сейчасъ... Ты говори,-- я слушаю...
-- Сейчасъ, сейчасъ! Я все скажу тебѣ, милый. Слушай... Не "форма" гнететъ меня, нѣтъ, а--принципъ твоего отношенія къ женщинѣ. Вотъ что. Я долго думала. Я не спала всю ночь. И... я не умѣю понять васъ, Абашевъ! Въ самомъ же дѣлѣ... У васъ -- прекрасная жена. Братъ говоритъ, что это нѣчто чарующее. Вы ее любите. Но, любите такъ же вотъ и меня! И я вѣрю, что любите, но, есть и еще одна -- "за спиной у которой невольно ищешь крыльевъ"... Кто же Это -- она? И въ какихъ соотношеніяхъ къ ней нахожусь я? И потомъ: развѣ жъ, мало на свѣтѣ дѣвушекъ, за спиной у которыхъ не менѣе будетъ умѣстно искать тѣхъ же крыльевъ? И что же, ко всѣмъ и этимъ, предполагаемымъ, тоже будетъ "рваться душа"? О, нѣтъ, Абашевъ, здѣсь что-то неладно...